Как дела, чувак?

Прошагав от «угла» по дороге на Монахово двенадцать километров, я внезапно остановился, как бы налетев на невидимую преграду.

Лесная дорога взбиралась на солнечные перекаты, ныряла в тенистые сумерки низин, разъединяя, словно дорожка замка-молнии, шумящий влажно, после прошедших дождей, лес. Голубизна неба раскрывалась во всю ширь над резными и зубчатыми кронами, расходящимися постепенно… И казалось, больше ничего нет на свете. Одна лишь дорога, лес, небо.

И комары.

До Монахово оставалось километров восемь.

Эта дорога странно растягивалась, как резиновая. Я выбивался из графика, и из сил тоже. Сказывалась усталость после многодневного похода. А по этой дороге не идти — бежать надо! Несмотря на тяжелый рюкзак, не отдыхая и не останавливаясь. Она пересекает болотистый перешеек полуострова Святой Нос, на Байкале (по сути, от «угла» Баргузинского залива, до «угла» Чивыркуйского). Про себя я называл ее «дорогой смерти». Все дело — в комарах.

Но вот остановился… с удивлением рассматривал то, что привлекло внимание. В придорожной канаве, в кустах.

Заросшая, кособокая могильная оградка с заржавленной, когда-то покрашенной серебрянкой, пирамидкой. Ни крестика, ни звездочки, никакого следа… Что за горемыка нашел здесь последнее пристанище? Кладбищенский мотив (навеваемый под сурдинку нудно зудящих кровопийц) вовсе не прибавлял оптимизма. Из моих глаз текли слезы.

Правда, не от того, что задумался о бренности земного. Некогда думать об этом одинокому туристу, пересекающему каменистые нагорья, блуждающему дикими распадками, непролазными дебрями. Хотя, бывает… убьешься за день, выхлебаешь кружку ледяной воды, разболтав в ней бульонный кубик, мечтаешь забраться в промокший спальник. И почему-то в этот временной промежуток (между «ужином» — и «постелью») они как раз и вползут. Мысли о бренности.

Нет, нет… по лбу катился пот. Смешиваясь с ядовитым анти-комарином, которым приходилось то и дело обрызгиваться, пот становился кислотой, разъедающей глаза и кожу. Испытанный до этого химический баллончик раньше действовал «скрылсшибательно». На местных же «летающих пираний» (подозреваю, особый отряд, расплодившийся над этой дорогой и неизвестный науке) производил впечатление лишь первые десять минут. После прошедших дождей разгоралась жара. Серая комариная туча, пронизываемая слепнями и шершнями (мерзость несусветная!), колыхалась надо мной.

«Как же его угораздило-то… — между тем я размышлял над скорбным пристанищем. — Не иначе, разбившийся спьяну водитель. Ведь здесь, как и повсюду на плохих дорогах в России — это национальный экстрим. Упиться и «догоняться». Мчаться за водкой все равно куда. Но, в свою очередь, неслышно шелестящая смерть догоняет беглеца. Легко касается плеча. Подталкивает под руку. Машина летит с откоса». В слепящем мареве яростного дня картинка морочила воспаленное сознание.

Но тут случилась оказия…

Да еще какая!

Позади зашелестело нечто серо-серебристое… (Сверх-гигантское комариное облако? шершень-мутант?! сейчас сшибет!) Джип!! Он невероятным образом слился в сгусток, материализовался… Или перед глазами мельтешила мгла-морок? Светящиеся точки? Едкая кислота, каплями повисшая на ресницах? Нет, вполне реальный. Матовый. И покрашен серебрянкой. Сравнение пришло невольно, как только отвел взгляд от придорожной пирамидки.

Прошелестевший фантом тормознул, упруго осел на амортизаторах, призывно мигнул сигналами. Машина поражала какой-то… неуместной здесь чистотой. «Парила она, что ли, над лужами и грязью? или ее только что отмыли с автошампунем?» — мысль мелькнула на мгновение, когда побежал к странно явленному здесь, в глухомани, джипу, потрюхивая рюкзаком. Водитель в бейсболке и солнцезащитных очках перегнулся через сиденье, толкнул дверцу. Я предложил забросить рюкзак в багажник, но крепкий и загорелый парень только махнул рукой… Да ладно, мол, кидай в салон, не парься!

Я устраивался с рюкзаком на заднем сиденьи, и назвал себя, а он что-то буркнул в ответ… Мягко тюкнувшая в этот момент дверца словно отсекла его имя. Так вот, он как раз едет в Монахово, там отдыхают его друзья. И тебя подброшу запросто, чего ноги бить! Внедорожник (а правильнее сказать, «над-дорожник») буквально поплыл… Со сдерживаемой мощью одолевал подъемы, плавно выписывал повороты и обстоятельно, пробуя четырьмя ведущими дно зеленоватых луж, рассекал их, почти не поднимая брызг. Управляя слаженным звучанием оркестра, этот маэстро лесного бездорожья легко играл пальцами на руле. На правом безымянном блестел массивный перстень, от золотых и хрустальных граней часов, украшающих запястье, разбегались солнечные зайчики.

Мой неуклюжий рюкзак вдруг показался каким-то деревенским «племяшом», нежданно свалившимся на голову столичной родне. Бархатистая отделка кресел даже брезгливо сморщилась, попираемая им… (А он-то весь в пятнах, будто на него спроецирована карта пройденных маршрутов: зелень лесов, коричневые плоскогорья, речные прожилки. Изгваздан, иссечен ветвями, прожжен у костров. Набит под завязку всем необходимым. Навьючен палаткой, спальником, рулоном коврика; все сырое, с запахом дыма. Да еще приторочены в холщовой суме байкальские, изумительной расцветки, плоские голыши-диски… Сердечное биение прибоя, записанное в их каменной памяти, можно слушать зимними вечерами. И торчит зачехленная антенна удочки. И причудливые коряги, обрывки снов старика-Байкала, источенные ветром и морем — привязаны сверху).

Искусственная прохлада веяла чем-то замогильным, ионизатор источал цветочный сладковатый парфюм, музыка в скрытых динамиках тупо и однообразно пилила, от мерцания приборов на панели и экрана навигатора некуда деться. Вся эта коробка набита электроникой, пронизана излучениями… как будто меня засунули в микроволновку! Была видна только макушка бейсболки водителя из-за какого-то особенного подголовника, а зеркало заднего обзора, странно! — не отражало его физиономию.

Сколько раз, бывало, меня подвозили, делились необходимым самые разные (спасибо им!) люди. Те, кого встречал, в повседневной жизни могли быть кем угодно, но на лесных дорогах, приобщившись к вечному братству странствующих и путешествующих, они, новообращенные «братья», всегда заинтересованы хожалым человеком. Где был, что видел, надолго ли жара, не повернет ли грозовой фронт, каковы виды на рыбалку и… встречаются ли медведи? И сейчас, желая завязать разговор, я высказал мнение о погоде и рыбалке, что еще актуальнее? Сказал, что после Монахово иду на Катунь, и дальше, в бухту Окуневая, где побывал прошлым летом, и очень понравилось. Ну, медведи! Да… Самому довелось повстречать! Я красочно описал увиденное прошлым летом. Слава Богу, тогда я был не один. Меня подвозили ребята на самом простом «уазике»… И вдруг! На дорогу!! Перед нами вышел и встал матерый Топтыгин!!! Он «прикрывал» другого своего собрата, поменьше, за его спиной убежавшего в заросли. А этот, здоровенный такой, черная туша! Настоящий пахан, когти веером. И «подбоченясь», как бы «поманил» к себе. Будто он здесь «стрелу» забил. Ну чё, братаны, приехали? Выходи давай, базар есть! Не дождавшись, конечно, вспомнивших (или позабывших?) и маму, и папу «братанов», косолапый не спеша удалился в тайгу. Но зачем я распинался?

Можно предположить, молчаливому (и, похоже, безразличному к нехоженным тропам, рыбалке и медведям) спутнику где-то… тридцатник с хвостиком. «Да я его лет на пятнадцать старше!» — усмехнулся про себя. Но чего усмехаться? Зеркало отразило мои длинные волосы, выбившиеся из-под дурацкой мятой панамы, колючую щетину, вылинявшую майку. Следы битв с крылатым воинством (серые разводы пота, расцарапанная краснота на запавших щеках и скулах) не добавляли солидности. На шее шнурок с заговоренным амулетом, на руке затертый компас, который служил еще папе. Настоящий ботаник! В детстве (и к гадалке не ходи!) я был прилежным читателем Жюля Верна, Фенимора Купера и Джека Лондона. А знаменитый французский врач и путешественник Ален Бомбар? (Уже на склоне лет, в 72 года, он переплыл Тихий океан на надувной спасательной лодке). С его книгой «За бортом по своей воле» под подушкой я засыпал и просыпался.

Парень за рулем равнодушно, ровным (как и рокот мотора) голосом спросил, почему я брожу в одиночку. Ведь это… скучно, наверное? И в общем, страшновато. Опасно, да?

— Ну опасно… — я всегда теряюсь от подобных вопросов. — Вот, допустим, дрессировщик львов. Ему тоже опасно входить в клетку к зверюгам, он знает об этом. И страшно. Так взял бы, усыпил их парализующими выстрелами. А потом заходи спокойно.

— Дрессировщику за это деньги платят, — парировал оппонент.

— Была такая знаменитая американская реклама, она там во всех конкурсах победила. «Если Вашу собаку плохо кормить, она станет угрюмой». Так вот, если не одолевать свой страх — тоже станешь угрюмым!

И водитель угрюмо замолчал.

Тут же въехали в Монахово. Все произошло с какой-то судорожной быстротой: он затормозил, я выкарабкался со своим рюкзаком… Шелестящее облако растаяло в воздухе с голубоватым дымком выхлопа.

Глубоко врезавшаяся в таежные склоны бухта в Монахово защищена от ветров, окаймлена полосой песчаного пляжа. Столпотворение машин, все заставлено палатками. Катера и моторки, детский визг, гремящая музыка. В общем, суета. Взвалив рюкзак, маханул дальше по дороге, она огибает заболоченную пойму за пляжем. Нельзя сказать, что я не испытывал радости. (Так ловко «проскочил» эти восемь кэмэ, а то бы растянулись до шестнадцати!) Но в то же время, как будто мне была поставлена какая-то задача на этой дороге — а я перелистал страницы, и сразу заглянул в ответ.

И отдохнуть бы надо, найти местечко на берегу. Нырнуть в прохладу волн, смыть с себя пот и ядовитую отраву. Вскипятить чай, переждать самый солнцепек. Но спешил добраться засветло в Окуневую. Уж там и оттянусь в полный рост. Лагерь, купание, рыбалка. Мечты!

Замыкая бухту, возносится высокий крутояр. Отсюда начинается тропа в сторону северного изголовья полуострова, через Катунь, Курбулик — до Крестовской. Из-за жары подъем утомителен. С вершины над обрывом открывалась панорама Баргузинского хребта вдали, неоглядные просторы, водная ширь. Упавший, врезавшийся глыбами и скалами каменный Космос. Таежные, неоглядно раскинувшиеся, миры… Словно Тот, в чьих руках Божье Царство — подносил тебе одному, величайшей милостью! — Неупиваемую Чашу, до края горизонта налитую голубым маревом. И пьешь из нее до головокружения… глотая ветер, замечая вдруг крохотную моторку, водомеркой распустившую за собой белые пенные усы, спешащую неведомо куда. Побережье изрезано бухтами. Впереди, за двумя крутыми выступающими прижимами, находится Катунь.

Я внимательно разглядывал в бинокль дальний, мощный и каменистый лоб прижима. У его подножья кудрявилась зелень и выдавался почти белый, вроде песчаного полумесяца, мысок. По нему бродили чайки (видимо, это их авиабаза). Сверху видно: чистейший песок пологого берега постепенно исчезает в водах, в виде ореола от бело-желтого — до изумрудного цвета (далее переходящего в фиолетовый). Тут же возникал образ райского и необитаемого «островка» в океане. Нереально глянцевый, фотографический, как на рекламе. Добраться бы туда… но как? Преодолеть ближний прижим (по нему разбегается пунктир тропинок), спуститься вон по тем… и по тем каменистым «щекам» и осыпям до самой воды; однако, вон та скала, как ее обойдешь? Обрывается отвесно, уходит в глубину. Как здорово там, на собственном, по сути, «острове» поставить палатку… Слушать музыку волн, познакомиться с чайками. Да это фантастика! Но ближний прижим достаточно сложен. А уж что говорить про дальний? Только время потеряешь. Ладно, если будет возможность, разведаю.

Достав фотокамеру, сделал несколько снимков. Выпил половину пластиковой бутыли воды, что оставалась, доел горсть слипшейся кураги, найденной на дне кармана рюкзака, да обломки шоколада с сухарными крошками. Французская киноактриса Фанни Ардан (у нее постоянно какие-то проблемы с лишним весом) обзавидовалась бы моей диете.

Хорошо пробитая тропа уходила в лес, по верху огибая обрывистые склоны. Километра через полтора заметил ответвление. Не столь нахоженная тропа спускалась по склону распадка… Похоже, она приведет к первому прижиму? И появляется шанс добраться до второго? А там, глядишь, наметится спуск (или подход сбоку) к облюбованному мной мыску. Решив так, свернул в глубокий сумрак, куда не достигал солнечный полдень. Лес смешанный; бурелом. Птичий гомон то затихал, то вспыхивал вновь. Комары вели себя более «организованно». Похоже, одна «группировка», столкнувшись с анти-комариной аурой, меня окружавшей — зло и бессильно пожужжав, — передавала «с крыла на крыло» другой «группировке», тут же бросавшейся в бесполезную атаку. Ветки, листья, древесная кора и прочая лесная шелуха на тропе — истерта, истолчена в труху. Можно предположить, здесь ходят коровы. Но что за коровы-партизаны… Откуда? После максимального понижения тропа опять взметнулась вверх. Заросли поредели, остались позади. Впереди возвышался куполообразный склон, поросший кустарником и травой. Похоже, крутой бок медного котла кочевников-великанов, еще не остывший после раскаленного плова (мои ассоциации были гастрономическими, ведь чашкой супа и чаем с сухарями я позавтракал рано утром) — перевернут, брошен здесь навек. Гранитные глыбы, выветренные в слоистые «стопки», врезаны на расстоянии друг от друга, их можно обходить по ставшей неприметной, как бы стертой тропке. Отбросив дурацкие фантазии о коровах, я думал, что это, наверное, козья тропа. Но… какие козы? домашние? дикие? Тоже какой-то бред. Склон становился пепельно-серым, выжженным в прах, вылизанным ветрами до каменистых залысин. На ногах у меня спортивные сандалии, специальные ремешки на них фиксируют голеностоп. Однако на крутизне подошва выворачивалась в наклон, мелкие камешки и песок набивались под стопу. Для горного экстрима это явно не подходит. В рюкзаке, конечно, есть прекрасные универсальные ботинки с протектором. Останавливаться, переобуваться, терять время… Уж лучше тогда (да и правильнее!) вернуться. Но идти назад, через глубины леса вдруг показалось невыносимо. А высота все круче, приходилось лезть вверх, так что живот подводило не только голодом… Появился противный холодок опасности. Рюкзак нагружен выше головы, центр тяжести смещен к плечам (так легче идти по ровной дороге) — а вот горным козлом уже не поскачешь! То «клюешь» носом, то тянет назад, не удержишься. Внизу громоздились камни. Их иззубренные грани как-то уж очень плотоядно облизывали белые языки разбивающихся волн. Чертова тропа истончилась в нить. Какие еще козы… видно, ее натоптали суслики-самоубийцы! Нить развивалась в короткие и бессмысленные отрезки, которые никуда не вели, сходили на нет, исчезали. Можно было продвигаться, лишь вскарабкавшись на «высший уровень» — переползая на следующую, извилистую и узкую террасу. Но и она упиралась в очередной гранитный излом, надо искать обход, а то и переть напролом. Кустарник, трава, когда за них цепляешься — вырываются с корнем. Упор для ноги либо выворачивается с камнем, либо осыпается с земляными комьями. И чего полез сюда, ради какого мифического «рая»?! Шел бы в тени лесной тропы, сейчас спускался к Катуни. А теперь уперся в скальную «гриву», искал хоть какую-то «зацепку», чтобы преодолеть ее. Повернуть обратно!

И вдруг несколько секунд выпали, были стерты в моей жизни.

Пальцы превратились в когти. Так происходит, когда зависнешь на двадцатиметровой высоте. Вцепился когтями (и зубами-клыками бы вгрызся, будь за что), пытаясь удержаться. Громоздкий рюкзак — стоило чуть отклониться — как тут же перевесит, опрокинет меня! Подошва левой сандалии вывернулась почти вертикально, только ее носок (и напряженные пальцы ног) — удерживали почти всю, сосредоточенную на них тяжесть тела. Правая ступня, внутренним ребром по отношению к склону, едва умещалась на узком и осыпающемся уступе. Позади, в голубоватой дымке от нещадно палящего солнца, простирался Чивыркуйский залив. Чайки, если и метались, все более жалобно и тревожно вскрикивая, да уж какие чайки…

Но как я «перенесся» (почти на метр выше!) от нижней тропинки-уступа — и оказался в этой, черт ее побери, «мертвой точке»?! Что-то долбануло по затылку… солнечный удар? Да нет же… Разве не почувствовал что-то шелестящее за своим плечом? Разве это не подтолкнуло?

А как выпендривался там, у печального знака, данного в предупреждение. Что мне до бренности земного! И вот за мной отправлен посланец на выкрашенном серебрянкой «средстве передвижения». Не на катафалке же ему являться! (Или это душа того горемыки, странствующая и неприкаянная? так и мчится по-над дорогой, мороча одиноких путников?) И было предчувствие. Холод разверстой могилы, удушливое цветочное амбре, потусторонний минимализм треков, инфернальное мерцание навигатора, по которому были засечены и мои, излишне самоуверенные в тот момент, мысли.

Пустое зеркало, стеклянные блики в непроницаемых очках, косая тень длинного клюва-козырька.

Посланца Тьмы вряд ли заинтересует какая-то там погода-природа. (А надо было насторожиться!) Но словно обдышался химией (заодно с «любимыми» комарами), зудел перед ним! Выдал маршрут. Рассказал увиденное из жизни Лесных Великанов. Все связанное с ними имеет сакральный смысл.

Пальцы-когти соскальзывали в поисках более надежной трещинки, кустика, травинки. Чтобы вернуться (я еще надеялся на это), надо перенести вес на правую ногу, присесть на ней, а левой нащупать какой-нибудь выступ там… (в небытие, мне казалось; в бездне). Попробовать вперед? Но тогда, каким-то образом продвигаясь боком, окажусь на скальном «лбе». Зависнуть на нем, распластаться без всякой опоры? И что впереди? Одно ясно. Дальше будет только хуже.

Стоп-стоп. Главное, преждевременно не умереть от страха. Как это у Алена Бомбара… Сейчас, по памяти… Тысячи тех, кто потерпел кораблекрушение, умерли вовсе не оттого, что им недоставало воды и пищи. Раскачиваясь над бездной на равнодушных волнах, под жалобные крики чаек, они умерли от страха!

Я ведь почти потерпел кораблекрушение.

Но… какая-то фигня получается. Посланник Тьмы!

Что я, в самом деле, накрутил себе? Миллионы нормальных парней разъезжают на шикарных тачках. И один из них подвез одинокого чувака на дороге. А ему взбрело в башку невесть что. Перегрелся на солнце. Какая нечисть? Прямо-таки сюжет Стивена Кинга, «короля ужасов». Начитался.

Да мир устроен ради того, чтобы нормальные парни ездили на шикарных тачках, и чтобы им хотелось покупать их — все более навороченные, шикарные. Для этого парни вкалывают, зарабатывая на шикарные тачки. Правда, другие устроились лучше. Разными способами забирают у парней-работяг половину, и сами покупают себе шикарные тачки. Те и другие время от времени постреливают друг в друга. Все нормально. Кому-то нравится климат-контроль, цветочный ионизатор, пилящая музыка и подголовник, регулируемый нажатием кнопки… Что плохого, попривыкнуть к своей индивидуальной микроволновке, прежде чем цивилизация (судя по изменению климата, дело к тому и идет) испечется в глобальной духовке? У меня-то нет тачки, я вечный «безлошадник», вот и завидую. Целый год коплю на то, чтобы две недели кормить комаров, жрать супы из пакетов, запивать горьким чаем с сухарными крошками, да трястись от холода, залезая на ночь в промокший спальник. Ради чего? Чтобы отпить глоток ветра из чаши божьего мира? Хоть один глоток. Глоточек.

Да-да-да! Я не сделал того, упустил другое, не достиг третьего… пятого… десятого! Невырастилнепосадилнепостроил. Сейчас начну выворачивать душу!

Но что такое?

Ведь это, как его… все было некогда думать об этом… Да целая армия психологов этим кормится… Точно, кризис! Я нахожусь в кризисе!! Не знаю что делать, куда двигаться, не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Позади не поймешь что, внизу пропасть, впереди каменный «лоб». Возможно, так называемый, «кризис среднего возраста»? А если так, значит… Странная догадка, слава богу, не пронзила, подобно молнии или удару электротока (а то бы так и навернулся; на камнях внизу и пирамидку с оградкой негде поставить). Догадка расцвела ореолом цвета — от ярко-желтого, изумрудно-зеленого — до фиолетового, уходящего в глубину.

Да ведь я оказался на склоне лет!

Безусловно! Какие сомнения? Склон лет, он самый!

О боже мой… Я ведь никогда не думал, что это будет вот так, вдруг! Как могло произойти? Ведь склон этот, я думал… еще далеко. Еще когда! Неподъемный рюкзак, что давит на плечи, тянет вниз… это, надо понимать, груз прожитого. Мой жизненный опыт, встречи и расставания, торжество и отчаяние. (А у меня ведь и нет ничего более ценного). Но есть какие-то общепринятые нормы! Кто-то на склоне лет изучает древнекитайский, кто-то (как Сергей Михалков, например) обзаводится потомством. У меня нет, конечно, такой возможности. Алену Бомбару этот склон предстал в виде Тихого океана. Поль Брегг, автор знаменитой методики голодания, так и вообще катался на склоне лет… правильнее сказать, катался по океанским волнам на серфинге, когда ему было 86. Волной-то его и прихлопнуло, он утонул. Странно! Что происходит на склоне лет? Начинает ли индивидуум «скатываться» вниз? Или наоборот, поднимается вверх? Для меня это очень важно. Ведь, порой, некие деятели-патриархи начинают свои мемуары: «И вот теперь, с вершины моего возраста…» Или: «Находясь на вершине лет…» Стало быть, есть некая вершина, на нее ведет этот склон?

И что, будучи на этой вершине, увидел Лев Толстой?

А Иван Бунин? Никого, говорит, мол, в подлунной нет, Только я да бог. (В знаменитом стихотворении «Ледяная ночь, мистраль», написанном в 82 года).

Об этом можно, конечно, рассуждать… Но это все же нелепо… Напряженные мышцы немели, я терял последние силы. Подошвы крошили жалкий уступ, осыпалась земля и мелкие камешки, как будто подо мной была та самая горловина, где исчезают песчинки-секундочки… время моей жизни! Нужно что-то срочно предпринимать!

Думай, не думай! Оставался самый безумный и отчаянный, но в то же время единственный выход.

И тогда изо всех сил я полез вверх, стал карабкаться в самое небо.

Мужики! Никогда не отчаивайтесь! Даже если оказались в паршивой ситуации, или в кризисе, или на склоне лет… Не паниковать! Главное, это действовать. Пусть очень медленно, но постоянно, с поступательным вектором, хоть по сантиметру, но выкарабкиваться из дерьма. Ведь я поднялся по тому склону, целый час лез. А потом сидел, отдыхал, и только поплевывал вниз. И оттуда разглядел второй склон… дальний прижим… Ничего себе, да его преодолеть реально невозможно! Без альпинистского снаряжения не обойтись. Но я придумал лучше. У меня есть друг, он летает на параплане, и обещал меня научить. Вот в следующем году…

Короче, мужики! Если будете ехать на джипе или мчаться на мощном катере и увидите одинокого пешехода с рюкзаком, или туриста, который болтается на скале, или что-то такое пролетит в небе, или кто-то барахтается посреди моря… Остановитесь и спросите: «Как дела, чувак?» И окажите помощь, если требуется. Это, наверное, обязательно буду я.

Источник: «Байкал», 2009, №2, с. 82–88. Текст подготовлен по скану журнальной публикации.