Дикие песни моего народа

* * *

Известный американский кардиохирург, доктор Мехмед Оз, вскрыл своим скальпелем тысячи драгоценных шкатулок: сердца своих пациентов. В том, что делает кардиохирург, есть что-то мистическое! Заглянув за пределы разверстой телесной оболочки, в открытый Космос человеческого сердца… возможно ли узреть там Душу? Или Бога? Князя тьмы? Скрижали прошлого? Знамения грядущего?

В общем, неизвестно, какие бездны открылись этому Мехмеду. Но он стал пламенным проповедником здорового образа жизни, завоевал огромную аудиторию. Его слово почитают как откровение, данное свыше. Что же он проповедует новообращенной пастве?

«Ходите как можно больше», — заклинает доктор.

Это, по меньшей мере, странно! Само развитие цивилизации по технократическому пути, прогрессивная инженерная мысль, создающая все более комфортные автомобили, производство которых растет с каждым годом, формируют в сознании большинства непреложную истину: ходить надо как можно меньше! Или вообще не ходить. Разве можно отобрать у любого автовладельца — даже если он рулит проржавевшей развалюхой — любимую игрушку? А как убедить того, кто работает в поте лица, отказывает себе во всем, влезает в долги, берет кредиты, чтобы купить наконец вожделенную «ласточку», — не тратить время своей жизни на всякую ерунду?

Это Преподобный Сергий «имел обыкновение ходить пешком». А ныне и батюшка въезжает в ворота Лавры, управляя левой рукой роскошным «мерсом», а правой осеняя себя крестным знаменем.

А какие сейчас детские коляски — настоящие луноходы! Катят в них карапуза до большого супермаркета — и там специальная тележка. Загрузят в нее ребятенка, набросают туда же кучу банок и упаковок. Потом довезут обратно до стоянки, перетряхнут содержимое в жестянку на колесах. Пройдет время, подрастет чадо, сядет за руль. Покатит по жизни, как по большому магазину, выбирая с полок то один продукт, то другой. (Нетрудно предположить, куда и его в конце концов перекинут из жестяной коробки… В деревянную. Определят на бессрочную стоянку.)

У того, кто добился чего-то в жизни, разумеется, есть автомобиль, и даже не один. Что говорить про тех, у кого и железные дороги, и яхты, и самолеты? Кто это вдруг, ни с того ни с сего, начнет «ходить как можно больше»?! (Если — тьфу-тьфу, конечно! — не под конвоем на прогулки по тюремному двору?) Близкие не поймут такого неофита пешего образа жизни по доброй воле. Друзья и знакомые отвернутся. Общество просто отторгнет его, подвергнет обструкции.

Странные выдумки у этого американского доктора! Что стоят его призывы, к кому они обращены? Это вроде песчаного замка на морском берегу. Ветра времени, прибой неумолимой реальности не оставят и следа от его измышлений!

Вот я, например, хожу на работу пешком: от своей платформы Стародачной — до Стройперлита. И с работы тоже. В общей сложности, километров десять. Но я-то работаю художником-оформителем во Дворце культуры «Импульс» (на окраине подмосковного Соцгорода). Зарплата у меня мизерная. И если кто ждет меня на работе, так это Ольга Юрьевна Кулакова. Полгода она караулит приход сотрудников к 10 часам, фиксирует время в журнале. А следующие полгода все приходят как душе угодно.

Каждые полгода у нас новый директор. Отдел культуры Соцгорода меняет их по схеме: злой директор — добрый директор. Соответствующие периоды идет ужесточение режима, а затем полное расслабление.

Зрительный зал во Дворце отлично оборудован, он вмещает 600 зрителей. Сцена с хорошо продуманной механикой и даже с поворотным кругом! Мощнейшее световое оборудование, современная звуковая система, киноаппаратура. Но все это никому не нужно и простаивает впустую.

Где-то читал о прекрасных музыкантах из небольшого городка в Германии, они делают свои инструменты из овощей. Перед каждым концертом вырезают из тыкв, дынь, кабачков, огурцов… ну, еще из чего-то… «овощные инструменты». Исполняют на них классические произведения. Бах, Моцарт, Бетховен. Объездили с гастролями весь мир, заработали кучу денег, график выступлений расписан на годы вперед. Удивительно! Наши музыканты во Дворце не могут играть даже на обычных домрах, балалайках, гармошках, на бубне каком-нибудь. Никто их никуда не приглашает, выглядят они бедненько, публика не рукоплещет их искусству.

В обеденный перерыв иду в магазин, покупаю салат, капусту, огурцы — себе на обед, конечно. (Ведь на второе место после ходьбы американский доктор ставит здоровое питание. Он буквально заклинает рубать, подобно кролику, одну лишь зеленую ботву!) В магазине на специальном стенде можно взять бесплатную газетку «Вестник трудоустройства». В ней сотни объявлений об открытых вакансиях, заманчивая зарплата, которую предлагают работодатели. И вот, можно сказать

Гул затих. Я вышел на подмостки,

то есть, вышел на авансцену нашего Дворца. В руках у меня эта газетка. Где-то наверху, цепляясь за потолочную конструкцию, к которой крепится масса прожекторов, распластавшись, как огромный паук, кто-то ползал. Да это Олег Казанин, наш звукооператор! Он вкручивал лампочку в прожектор. Как туда забрался, уму непостижимо!

«Надо же, — подумал я, — вкручивает лампочку. А судя по объявлениям, можно прилично зарабатывать на совсем не пыльной работенке».

— Эй, Олег! — крикнул ему. — Это ты, что ли?

— Ну я… кто же еще… — отозвался звукооператор.

— Лампочку вкручиваешь? — спросил его.

— Да… попробуй тут вкрути… — он оглушительно чихнул от пыли.

Ну и дела! А ведь еще недавно в штате Дворца были специалисты, отвечающие за механику сцены, за свет, за киноаппаратуру. Ныне кого сократили, кого выгнали, кто сам ушел. За всех отдувается (чихает, в данном случае) один Олег. Замечательно, что он знает английский, навскидку читает инструкции к любой технике, может подключить и отремонтировать что угодно.

— Слушай, ты же по-английски нормально шпаришь? — продолжил я свой допрос.

— Ну, в общем… если что перевести… А с разговорным давно не практиковался. Подзабыл, наверное, — ответил Олег.

— Это ничего, быстро восстановишь свои знания! Вот видишь, в листке трудоустройства пишут, требуются гиды-переводчики на остров Крит. Зарплата две штуки баксов, бесплатное питание, проживание, перелет.

— Не хочу я ни на какой остров Крит! Что мне там делать?

«Не хочет на остров Крит! — Я возмутился про себя. — Лазурное море, оранжевое солнце, золотой пляж. Туристки со всего мира».

И крикнул ему: — Лучше бы ты вкручивал лампочку… всяким там скандинавкам и шведкам!

* * *

Когда последний звонок на выпускном грянул для моих одноклассников сигналом к штурму вузовских вершин, я вдруг объявил родителям, что еду в Куйбышев, к бабушке, буду поступать там в художественное училище. На самом деле, какой Куйбышев, какое художественное училище? Ведь я мечтал оказаться в Москве, пробиться в Литературный институт. Написав к тому времени «Дикие песни моего народа», я думал, что предо мной распахнутся двери литературных пенат и, ступив с этими «Песнями» под благословенные своды, буду бряцать на лире. Видимо, эти бряцания (в мечтах) заглушили сердобольные предупреждения моих близких, а также учителей и друзей о том, что в самое ближайшее время меня ждут зеленые, с красными звездами, ворота РайВоенКомата. И ведут они совсем не в РАЙские кущи, а как раз наоборот! Ворота эти ни на какой кривой козе не объедешь. Хоть с лирой, хоть без нее.

А где необходимые для поступления два года трудового стажа? Где рекомендации творческого союза, публикации в прессе, напутственные письма старших товарищей-писателей и путевка в жизнь от горкома комсомола? Как все это мелко и несущественно, казалось мне.

И вот с моим другом Олдрэлом (он собрался ехать в Анапу к своим родственникам) мы сидим в пустом вагоне поезда «Улан-Удэ — Москва». Наши бывшие одноклассники — с ними мы учились до 8 класса, потом они ушли в железнодорожный техникум, где каждое лето работали в студенческом отряде проводниками, — только что вернулись на этом поезде из столицы. Они обещали отвезти нас в Москву по дружбе (а деньги, данные родителями на билеты, — сэкономить). Этот разговор был недели три назад и тогда, на словах, все складывалось как нельзя удачно! Но с тех пор парни ездили без пересмен и мечтали, что на этот раз им дадут отдых. «Какая вам разница, — говорили они. — Вот через неделю точно поедем, отвезем за милую душу!»

Ночь была расцвечена семафорными всполохами, с неба вещали диспетчеры, ремонтники постукивали железными клювиками на дальних ветках раскидистой пристанционной кроны, куда маневровый утащил состав. В штабном вагоне, как говорили, начальник поезда принимает срочные депеши из Москвы. От этого зависела моя судьба! Пойдут или нет этой ночью наши друзья в поездку?! Я уповал на какую-то внешнюю силу… Пусть все решится само собой!

Между тем тревожные искры из штабного вагона раздували пламя противоречивых слухов. Ребята гасили его московской водкой, подливали и нам, угощали московской колбасой и московским хлебом.

Блуждало эхо перестука колес, под полом продолжали гудение рельсовые струны, занавески трепетали от беспокойного ветра транссибирских магистралей, несущего перемены к лучшему, как хотелось верить. Приходил очередной гонец, заявлял что-нибудь страшное (а для меня обнадеживающее): «В резерве никого нет. Готовьтесь, братья, ехать без замены!» Мы пели вместе с популярной тогда Марылей Родович:

Сядь в любой поезд, будь ты как ветер

и не заботься ты о билете,

листик зеленый зажми ты в ладони,

прошлое больше тебя не догонит.

И вот тебе листик зеленый! Уже давно утро — перестук колес в наших снах реален! И проносящиеся за окном пейзажи… Все произошло неожиданно. В предрассветный час поезд сказочно обернулся из провинциальной лягушки — в московскую царевну. В прямом смысле мою судьбу вершила «рука Москвы»!

Сколько раз в дальнейшем, запутавшись в клубке навязчивых и неразрешимых проблем, я убеждался: где-то в недрах МПС — а ныне и РЖД, как прямого правопреемника, — есть… может быть, старая цыганка в пестрых платках, тасующая колоду коричневыми пальцами с нанизанными массивными перстнями? Тибетский монах, отдавшийся потоку, листающий страницы «Книги Перемен»? Обученный попугай какого-нибудь бродячего циркача, вынимающий из шляпы, среди истертых монеток неведомых стран и исчезнувших народов, свиток билетика? Ведь кто-то выбрасывал карту предстоящего пути — пусть он бывал счастливым или нет, — но между тем происходило чудесное обновление, стоило протянуть руку за спасением в окошко билетной кассы!

Рассиживать некогда, ведь нас устроили «сыновьями полка» в отряд. Поставили на довольствие, выдали обмундировку. Мы щеголяли в фирменных белых куртках, разносили подносы с чаем в стаканах с подстаканниками. Все было наполнено невероятными масштабами, космизмом! Смена часовых поясов, мелькание лиц постоянно меняющихся пассажиров, прибытия и отправления, космические станции и полустанки великого Млечного Пути Транссиба. Даже на подстаканниках серебрился выпуклый силуэт спутника, облетевшего Спасскую башню Кремля и возносящегося к звездам. Румяные разносчицы из ресторана доставляли блестящие судки, составленные в настоящие «солнечные батареи» — с огненным борщом, пюре и котлетами на второе. А московская горчица в тюбиках, «как у космонавтов», а пачка сигарет «Космос» загадочного темно-синего цвета? И если мы знакомились с девушками, то могли ночь напролет слушать музыкальные записи: литовский «Зодиак», французский «Спейс».

С БАМа ехали первопроходцы-комсомольцы. Это вносило дух покорения великих пространств, единения с могучей силой, которой подвластны и реки, и таежные просторы, и, чего там мельчить, космические дали! Все бамовцы в одинаковых джинсовых костюмах, почему-то японских (выданных на XVIII съезде ВЛКСМ, что ли?). Непременные атрибуты: ракетница, эвенкийский охотничий нож за поясом, кустистые рога северного оленя. Все эти ребята очень много пили. (Было какое-то секретное распоряжение ни в чем не ограничивать героическую молодежь, потому им продавали водку ящиками и втридорога.)

Сидя в купе проводников, мы «чаевничали». Заливали две бутылки водки и четыре бутылки модной тогда, только появившейся «фанты» в большой эмалированный чайник. Если кто заглянет, ничего особенного, отдыхают труженики стальных магистралей. Чайник на столе, янтарный напиток в стаканах, ложечки, кружочки лимона.

Олдрэл давно прослышал про мои «Песни» — слухом земля полнится! — и несколько раз просил дать почитать. Я вручил ему легендарную рукопись. Друг углубился в чтение. И вот Новосибирск, стоим минут 30. На соседнем пути поезд в обратном направлении «Москва — Владивосток». Вдруг вижу, Олдрэл ведет себя странно… Прошел мимо весь отрешенный, с блаженной улыбочкой, нелепо «дирижируя» руками, будто напевал про себя ему одному слышимый мотив. Это меня насторожило. А уж когда он спокойно, будто так и надо, зашел во владивостокский вагон, я не знал что и подумать! И мы уже отправляемся!! Возможно, я сошел с ума, а мой товарищ поступает как раз разумно?! Как бы не так! Метнулся назад, увидел «моих», ставших родными за это время, пассажиров… Они спокойно завершали посадку в наш, правильный вагон!

«Москва — Владивосток» трогается, сейчас увезет Олдрэла на край земли!

Я бросился, вскочил в вагон-антипод. И что же? Он как ни в чем ни бывало сидит с тамошними проводниками! Точно такие же белые куртки, большой эмалированный чайник на столе. Железнодорожные братья уже подали ему «чай». Стакан в подстаканнике, ложечка, кружок лимона… Все как у нас! Да ты сдурел, что ли?! Схватил за шкирку, потащил к выходу. Мы выпрыгнули на ходу, догнали наш поезд — в Москву, слава Богу! — едва успели вскочить на подножку последнего уходящего вагона.

Потом я спросил друга: «Почему ты, Олдрэл, сел не в свой поезд, решил ехать в обратном направлении? Какое прошлое настигало тебя, от чего хотел убежать?».

На что он ответил просто: «Всякой хрени начитался».

Минула четверть века. Я прошел, конечно, суровую школу армейской закалки. Затем, как в песне Высоцкого про «чистую правду» (если немного переделать слова): «… долго скитался, болел, нуждался в деньгах». После мучительных попыток поступил на Высшие литературные курсы (при Литературном институте им. Горького) и окончил их. Написал две книги, они изданы крупнейшим столичным издательством. Но и теперь, прочитав их, многие или так же открещиваются от меня, или бегут прочь, или совершают иные, не всегда адекватные поступки.

Вдруг ветра моей родины донесли зов из Улан-Удэ!

Откликнулось Министерство культуры Бурятии, приглашает посетить традиционный Книжный салон. (Кстати, 15-й по счету. Я же впервые об этом узнаю. Как и то, что за последние 10 лет я единственный человек из Бурятии, у кого изданы книги в Москве.) Предложение Минкульта поразило в самое сердце! До сего времени лицо матери-Бурятии (я имею в виду официальное лицо, конечно) не озарялось нежной улыбкой по отношению ко мне, ее блудному сыну, и

когда неслась моя телега под уклон,

был ли я спокоен?

(Я вспомнил песню Дмитрия Ревякина, лидера группы «Калинов мост».) Тут же набил в рюкзак 60 моих книг, купив их в интернет-магазине. Дай Бог, обрету 60 любезных читателей в моей «таежной, озерной, степной» стороне!

Я летел из Москвы над заснеженными просторами Сибири, видел в клубящихся глубинах золотые россыпи огней… Челябинск, Новосибирск, Красноярск, Иркутск. «А как же читатели в этих сибирских городах? — думал я. — Ведь за Уралом нет ни одной моей книги. Ни в книжных магазинах, ни в библиотеках. Лишь мерцают в ночи интернет-мониторы. Неужели

мы сгорим на экранах из синего льда,

как провидчески пел Башлачев?

Не продумать ли техническую возможность устроить в самолетах люк для «книгометания»? Чтобы сбрасывать им, сибирским книгочеям, заметенным снегами в бесконечных пространствах, с пролетающих лайнеров посылки с книгами?

…И только стылый ветер завывал в ответ, пытался свалить меня железной когтистой лапой ранним утром в Улан-Удэнском аэропорту. Но я устоял на ногах, не был унесен, не исчез песчинкой в потоке бытия, благодаря моим книгам в тяжеленном рюкзаке.

Меня встретили, и привезли, и обогрели. Все прошло без суконного официоза, «по-домашнему». Спасибо моим друзьям, без которых был бы немыслим этот праздник!

И снова стылый ветер, раннее утро, самолет в Москву.

Я раздал все книги, раздарил, подписал на память. Но опустел ли мой рюкзак? Иду, тащу на спине под ледяными порывами тяжеленный колчан. В нем — 60 стрел. Их наконечники в оболочке из стали особой забайкальской закалки, внутри — не остывающий жар сердец моих земляков… Шум тайги, пение степных трав, суровое молчание гор, рокот байкальских волн. Устраиваюсь в кресле, бросаю в иллюминатор прощальный взгляд на синие дали, что зовут меня, не дают покоя, обещают новые путешествия и открытия. Ведь каждое лето я приезжаю на свою родину, в Бурятию, в Улан-Удэ; отправляюсь в поход туда, где за пределами Леса простирается исполинское сердце Байкала. Его нервные связи — звездные лучи, миллионы лет пронизывающие глубины; оно пульсирует то горячими, то ледяными токами; жизнь и смерть уравновешены на просторах Восточной Сибири от его вселенского ритма. Над ним зарождаются воздушные вихри, несущие перемену погоды, от него расходятся энергетические линии, создающие мощное поле притяжения. Миропонимание тех, кто рожден на его берегах, сформировано его магнетическим влиянием. Сознание людей Прибайкалья вставлено в матрешку Леса. Матрешка Леса — в степные пространства. Матрешка степных пространств — в горные дали. Матрешка горных далей — в сферу Священного моря. И далее — в оболочку неба. В Космос.

…Еще жива память о былинных временах, когда люди понимали язык Священного моря. В тихом плеске волн различали предупреждение о приближающемся шторме. Им были ведомы животворные артерии в глубинах, где перетекает серебряная кровь рыбьих стад. Они чувствовали вызревание в тайге ягодной, и ореховой, и иной благодати. И взросление звериного потомства к тому сроку, когда по промысловому закону (что был сравним с Божьим в те былинные времена) его можно добыть для пропитания. В черных просмоленных лодках-хариузовках озерный люд греб на веслах день и ночь; таежники торили лыжню весь свет недолгого зимнего дня, преследуя зверя в диких гольцах; промысловики с многопудовыми мешками ореха уламывались, выходя к жилью. И они благодарили Старца за добычу, шепча древние слова… С отблеском огня, спасшего и обогревшего в студеную ночь, с заскорузлостью остывающей, только что снятой шкуры, с янтарем икорных бусин во вспоротом рыбьем брюхе, с кисловатым духом из дымного чрева зимовья, притулившегося где-то к боку распадка, вросшего в землю, придавленного цветом иван-чая на крыше из дранья.

Где они, эти Слова? Смола затягивает порезы затесов на древесной коже, травы врачуют черные ожоги кострищ, ярый подлесок скрывает бурые шрамы троп, будто и не было. В паутину истончается сыромятина петель, истлевают сети, ржавь поедает капканы, валежник заваливает осыпавшиеся ямы-ловушки. Ветшает пергамент, разрушается свиток, стирается в прах карта с исповедальными знаками тех, кто пережил одиночный полет в космосе Леса.

…Но вот ты один. Нарастает шорох прибоя, лунное желтое око следит немигающе, горные стражи застыли в безмолвии, разверзлась таежная бездна. Навязчивый говор ручья свивает нить погребального рассказа о задавленных рухнувшими сухостоинами страха, унесенных лавинами неверия, утонувших в ледяных реках безволия. И ныне те, ушедшие, крадутся вечными духами-странниками. Бывает, и присядут у твоего огня погреться. Тогда беда тебе, одинокий, ночующий в лесу!

…Беспокойно трепещет крылами неведомая ночная птица, мятущимся черным платом перелетая все время над головой — но между тем невидима. И чувствуешь, как скрипят, приоткрываются The Doors, впуская ужас неохватной ночи. И приходят Слова. Полубессвязный лепет, род молитвы на зверином и птичьем языке.

Так неужели это не «Дикие песни моего народа»?

Но взревели турбины самолета!

И «взревел» Ревякин в наушниках моего плеера,

я возвращаюсь налегке с запасом стрел

назад в подвалы.

* * *

По заказу одной фирмы, где подрабатывал некоторое время, мне довелось «нарисовать» портрет среднестатистического россиянина. Фирма исследовала российский рынок бытовой техники. Надо было систематизировать огромный массив информации: скучнейшие статистические отчеты да еще переводные статьи с иностранных сайтов.

Обобщив информацию и кое-что подредактировав, я вывел заключение, что среднестатистический россиянин, исходя из своих средних доходов, покупает стиральную машину средней цены за 10 тысяч рублей. (Все цены условны для ровного счета.) Теперь его среднее постельное белье и такая же средняя одежда в среднем всегда чистые. Столько-то высвободившегося времени счастливый обладатель стирального агрегата посвящает такому-то досугу.

Но через какое-то время он вдруг замечает, что начал толстеть. Беспокоит давление, появилась одышка, прихватывает сердце и так далее. Что же случилось? Россиянин обращается к врачам. Исследования, анализы, консультации. Так или иначе, придется заплатить 5 тысяч рублей, еще 5 тысяч на лекарства, итого 10 тысяч. Здоровье, возможно, улучшится, но затем… Кто-то говорит ему (или он сам доходит до этого), что дело в малоподвижном образе жизни, неправильном питании, отсутствии физических нагрузок. Отлично! Наш россиянин идет и записывается в фитнес-клуб. (Еще 10 тысяч как не бывало.) Гоняет себя на тренажерах в зале, который представляет пластиковую коробку с кондиционированным воздухом, пронизанную электромагнитными излучениями. В общем, пока все хорошо.

Я продолжил анализировать зарубежные переводы… Выяснились удивительные вещи! Оказалось, в мире есть человек, который отвечает за все мировые изобретения, инженерные и технические новинки в области стиральных машин, а также за их производство и продвижение на рынке. С помощью финансовых инструментов его влияние и опосредованное присутствие в любой стиральной машине, произведенной в мире, — несомненно. (Об этом гуру стирально-машинного бизнеса мало что известно. Во избежание путаницы, пусть это будет мистер Alfa.)

Так вот, мистер Alfa, один из богатейших людей планеты, проживает в скромном горном шале где-то в отдаленном кантоне Швейцарии и у него нет стиральной машины. Обычно в конце недели из долины, где расположена деревня, приходит Марта, приносит овсянку, овощи, хлеб. Да и смену белья она постирает, ведь сделать что-то по хозяйству для розовощекой альпийской девушки не в тягость. (Связывают ли их какие-то отношения или нет… Все это пища для журналистских домыслов. Во всяком случае на снимках журналиста, побывавшего в гостях у мистера Alfa — а это невысокий, коричневоликий, улыбающийся японец, о возрасте которого можно сказать, что ему больше сорока, но меньше восьмидесяти, — он излучает мужскую уверенность и удовлетворенность жизнью.)

Узнать о нем что-либо достаточно сложно не потому, что все зашифровано. Для СМИ он не представляет интереса. Не дает интервью, не замечен в политических или светских тусовках, не водит дружбу с сильными мира сего. Вот в лыжном комбинезоне выходит утром после снегопада с лопатой во двор, расчищает дорожку. Вот делает гимнастику. Варит овсянку. Сидит в комнатке за столом, в окне видны заснеженные склоны, перед ним обычный бухгалтерский гроссбух, что-то пишет. Идет на прогулку по горным дорогам и тропам с лыжными палками: оздоровительный стиль так называемой северной (или скандинавской) ходьбы. Возвращается. Чистит пару картофелин, луковицу и морковку для супа. Читает под лампой древнегреческих философов.

При дальнейшей обработке материалов мне попалась информация и о неком мистере Beta. Он решает все вопросы развития медицины в мире. Его инвестиции создают силовые линии, связывающие высоколобого теоретика в Силиконовой долине — и волонтера в африканской глубинке, который ставит прививки чернокожим детям, — и замотанного участкового терапевта в районной российской поликлинике. Везде используется или аппаратура, созданная на заводах и в лабораториях, владельцем которых он является в той или иной степени, или эта аппаратура произведена по принадлежащим ему технологиям, патентам, разработкам. На неизвестном острове в Тихом океане мистер бродит у кромки прибоя, собирает полезную морскую живность с аборигенами. Откуда в его пальмовой хижине стиральная машина? Сам он никогда не обращался к врачам. Свежий воздух, дары моря, купание и долгие пешие прогулки позволяют сохранять бодрость, отличное здоровье.

И вот третий персонаж, о котором удалось узнать, = это мистер Gama. На нем лежит ответственность за производство всех лекарств в мире. Как выяснилось, большую часть времени он проводит в далеком поселке в Лапландии. Местные промысловики иногда берут его с собой… Хотя скрадывать дичь он непригоден, слишком выделяется на белоснежном фоне его афроамериканская внешность. Лицо можно замазать чем-то белым, но как замаскировать двухметровую фигуру? (Охотники отзываются неодобрительно: «У-у, дылда стоеросовая! Ему бы в баскетбол за национальную сборную играть!») Между тем с лыжами он управляется неплохо, пробегает десятки километров, чтобы проверить капканы и ловушки, торит целину с ранних сумерек до темноты. Зато как здорово потом разогреться в сауне! Стиральной машины у него тоже нет, ни один врач не покушался на его крепкое мускулистое тело, за всю жизнь он не принял ни одной таблетки.

А как поживает мистер Delta? Его капиталы размещены в мировой фитнес-индустрии. Ими он воздействует на все, что связано с рекламой этого направления, производством тренажеров, одежды и обуви, питания, разработкой методик, открытием новых фитнес-центров. Его личность и деятельность скрыты от постороннего внимания на старом ранчо где-то в безбрежных прериях Вайоминга. У него несколько коров, он сам готовит домашний сыр и очень гордится этим. Заботиться о коровках, носить воду, колоть дрова, косить траву — лучшая тренировка по его мнению. По утрам делает легкую разминку, перепрыгивает несколько раз через забор, подтягивается на перекладине ворот, обливается парой ведер ледяной воды из колодца.

…Если мистер Alfa вполне счастлив со своей Мартой (о чем можно только догадываться, конечно), то с мистером Beta дружит смешливая островитянка. Прибирается в хижине, готовит пойманную рыбу, стирает белье в ручье — лупит его деревянной отбивалкой на камнях, — и распевает песни своего народа. Когда ее белый господин уезжает куда-то, а затем возвращается, он дарит ей стеклянные бусы или заколку для волос, а то ворох пестрых юбок. Все женщины в деревне завидуют этой девушке.

И Gama не парится в одиночку. В обществе роскошной лапландки он выходит из сауны (кстати сказать, с пакетом чистого белья, которое северянка постирала между делом). Оба в кухлянках, искристый иней обметал меховую оторочку капюшонов, красиво оттеняя черноту мужского лица, румянец женского. Впереди чудесный вечер у пылающего камина, глинтвейн, записи классических опер.

В это же время мистер из Вайоминга лежит на сеновале в копне душистых трав, смотрит сквозь щели в крыше на близкие звезды. Положив голову на его плечо, раскинув черный шелк волос, видит счастливые сны вольная дочь прерий. И у них все хорошо, все постирано, не надо идти к врачам, пить таблетки, заниматься дурацким фитнесом.

Мы с Мариной много лет живем в подмосковном Доме творчества, у нас нет стиральной машины, ее просто некуда поставить. Наша деятельность так же мало известна широкой публике, и потому нам доступны простые радости. Хлеб, вино, грибная охота, пешие и лыжные прогулки, баня. Тихий океан нашей любви вдруг унесет нас от тропической зелени островов — до сверкающих альпийских вершин, а то дохнут ледяным безмолвием заснеженные просторы или повеют ароматом цветущие прерии…

Пусть господин стирального бизнеса обижается на нас или нет, но мы не можем отдать ему даже 10 тысяч наших заработанных рубликов. А так как стирка вручную дает физическую нагрузку, сравнимую с парой часов езды на велосипеде или часом плавания, то без 5 тысяч остаются медицинщик и лекарственник, фитнес-организатор без 10. На сэкономленные деньги мы едем на Черное море (в район Сочи), проводим на умирающей с советских времен турбазе медовый полумесяц — 15 дней чудесного отпуска.

…Говорят, в России плохие дороги. И хорошо, что плохие! В этом спасение для нетронутых уголков российской природы — если судить вообще, — и для подмосковных заповедных мест, в частности. Ведь туда не добраться ее, природы, моторизованным «любителям». Есть еще, слава Богу, колдобины и ухабы, болотистые низменности, бурелом, непролазные дебри… Есть где разгуляться подмосковному пешеходу!

Прежде чем отправиться куда-то, мы изучаем карты, ищем отзывы единомышленников-странников, если кто побывал в чудесных далях и оставил описание маршрута в интернете.

Недавно открыли прекрасное озеро. Чтобы добраться до него, ехали на электричке, на рейсовом автобусе, шли пешком. Подходы к озеру заболочены, мы упирались в мшистый кочкарник, зыбучие трясинные пустоши. Проплутали несколько часов, наконец, выбрались в темнохвойную чащу, окаймляющую берега. Стоял жаркий день, серебристая гладь озера была и недвижна, и как бы дышала, источая колеблющиеся светоносные столпы. Несколько рыбаков застыли в черных резиновых лодках, прорисованные в пейзаже. Повсюду, ближе к воде, камыш и высокие травы. В чаще нас едва не сожрали комары, но впереди показался далеко врезающийся в воды мыс, а на нем светлый островок берез.

Пробирались туда через травы в человеческий рост, стоял какой-то невообразимый гвалт, оглохнуть можно! Неизвестные пичуги пронзали все своим треньканьем, из-под ног с кваканьем порскали лягушки, шелестели ускользающие ящерицы, с коряги плюхалась выдра, раздавалось кряканье утки, сзывающей свой выводок… Какое-то озерное чудище своим хвостом — или, возможно, это поднимающиеся со дна пузыри? — но что-то несколько раз раскатисто хлобыстнуло по воде. Травы вибрировали как целый лес серебристых антенн, гудящий шар комаров катился за нами, ветер гнал по озеру рябь. Серые цапли трепетали крылами в светоносных столпах, вознося земную тяжесть звуков в открытый простор.

Мы просто рухнули среди светлых берез, лежали и смотрели на уходящие ввысь стволы, на вязь колеблемых ветвей, взволнованную листву крон, кружащихся в бесконечном хороводе примеряющих шапки облаков…

Но об этом даже говорить нелепо!

Когда-то мне попалась в руки книжка «Я — кинолюбитель», она была издана в 1969 году. В ней сказано, что прежде чем работать над фильмом, каждый кинолюбитель должен дать клятву. Во-первых, никогда ни при каких обстоятельствах не снимать снизу стволы деревьев, сходящиеся в перспективе, и как сквозь них просвечивает солнце, и все это как бы «кружится в глазах» романтически настроенного героя. Во-вторых, как героиня бегает счастливая среди берез (или других многолетних насаждений), а герой догоняет ее, и так далее. Уже тогда, в далеком 69-м, это считалось образцом пошлого штампа!

Я-то никакой не кинолюбитель. И потому лежал в траве, закинув руки за голову. Но странное чувство, будто кто-то во мне… (может быть, какой-то «летописец»? он, видно, торопится навсегда запечатлеть в памяти самые наилучшие, пронзительные моменты лета)… вдруг схватил «кинокамеру» — мысленную, конечно, — и давай наворачивать эти березы снизу! А как же клятва, что это пошло, и все такое?

И опять, опять этот хоровод белоснежных кружащихся стволов! И серая цапля взлетает, тянет за собой водяную бахрому, опадающую с крыльев. И мы, счастливые, так банально бегаем среди берез. Догоняем друг друга, падаем в травы.

* * *

Когда Господь рисовал Байкал (а Он, несомненно, Художник), то использовал густую, плотную (так называемую, пастозную) технику живописи.

Удивительно, что именно в таком стиле пишет свои картины Владимир Николаевич. Он почти сорок лет работает художником-оформителем во Дворце культуры завода «ПолимерДеталь» (нынешний «Импульс») на окраине подмосковного Соцгорода, а свободное время посвящает творчеству. Краски Владимир Николаевич не жалеет. Выдавливает едва ли не целый тюбик и раз, раз! — мастихином… Так и эдак! Еще тюбик и еще. Стронциан, кадмий, кобальт, ультрамарин, лазурь, марс. Каждый мазок настолько щедр (как и душа Владимира Николаевича), что картины кажутся мохнатыми; фактура полотен — как будто вздыбленная «шерсть», шершавые бока каких-то фантастических единорогов, что бесконечно мчатся… мчатся, как видно, в снах Владимира Николаевича. Стронцианово-желтые, кадмиево-красные, кобальтово-фиолетовые.

Недавно он написал картину, где я на Байкале: сижу на корточках у кромки прибоя и чищу рыбу. Сам Владимир Николаевич на Байкале не был, а нарисовал с моих слов, да еще рассматривая десять тысяч фотографий, которые я сделал, каждое лето отправляясь в байкальские походы. Честно сказать, вряд ли кто догадается, что там изображен именно я… Ну, сидит на берегу какой-то лохматый тип, улыбается — и разделывает чудище морское. (С размерами рыбы Владимир Николаевич явно переборщил.)

Если я запечатлел десять тысяч кадров, то Владимир Николаевич написал, наверное, несколько сотен тысяч картин. У него дипломы и грамоты об участии в выставках, его работы в каталогах, о нем статьи в газетах. Отнесет свеженаписанные полотна в местную галерею, в отделение Союза художников, выставит в салон на продажу… И сидит у нас в мастерской (я тоже работаю во Дворце, по штату положено два оформителя), дремлет, как бы спит. Но большая часть его произведений хранится в «запасниках» (в бомбоубежище под Дворцом, на самом деле). Из-за этого в убежище невозможно войти (не то что спастись кому-то, если не дай Бог что).

В основном изображает природу Подмосковья… И буйное половодье, и летнее разнотравье, багрянец осенних аллей, заснеженные рощи и перелески. (Никаких «единорогов» в его картинах нет, конечно. Это что-то подспудное, как бы подоплека творчества. Заметить — и говорить об этом — можно только при очень пристальном и пристрастном рассмотрении и работ художника, разумеется, и в целом, всех обстоятельств судьбы, того Космоса, что сформировал творческую личность.) Написав очередную картину, садится перед ней и мирно засыпает. Потом вдруг проснется, глянет зорко одним глазом… схватит мастихин… Что-то подправит, уберет лишнее. Или замажет какое-то место — раз, раз! — изменит в чем-то, обновит картину мира.

Раз, раз! Так и эдак!! — я думаю, восклицал Господь, проводя во весь небесный холст над Байкалом кадмиевый закат, подчеркивая контраст стронциановой желтой, насыщая водную гладь лазурью берлинской, изумрудной зеленью — леса, а обрывы и скалы — марсом коричневым. Увиденная впервые, картина Байкала поражает… своей неприбранностью? лохматостью? Будто все написано вот-вот, перед тобой. И движение, бег каких-то неведомых существ остановлен; они замерли, задержали дыхание, но тут же бросятся, помчатся, — изменят картину мира, стоит только отвлечься.

Каждый отпуск я отправляюсь на байкальские берега, иду в очередной поход. И замечаю… (невозможно же закрыть глаза на это), как людишки, пересев на мощные джипы-вездеходы, сверхбыстрые катера, вооружившись многозарядным оружием, мелко ячеистыми сетями, электронными удочками, пробираются все дальше, в недоступные прежде и потому остающиеся первозданными, места. Я говорю, «людишки» — ведь что они могут создать?

Мертвая, вытравленная, выжженная земля за ними. Горы мусора, разлитый мазут из бочек, черные спекшиеся покрышки. Свалка.

Иногда так и видится картина: пробившись на мощных моторах в заповедную глушь, компания вываливает из внедорожника — выползает на берег с катера. Души людей восторжены от развернувшихся красот! Трудно представить все оттенки, явленные на скрижалях Неба, Моря, Лесов. Однако, людишки… «Ну, давай, выноси! Начнем, пожалуй»… — командует заводила, неотступно следящий за всем. И выносят мешки. Стекло водочных бутылок, пластик пивных баллонов, жесть пустых банок, бумажную рвань, мерзкую плесень одноразовой посуды…

Разбрасывают вокруг себя. Выжигают живое напалмом костров. Рубят дерева.

И трудно, трудно ведь им это, как всякой человеческой душе, делать непотребное! Но продолжают из последних сил, оглушив себя водкой, чтобы уж ничего не помнить о содеянном. Ну все, нагадили, что ли? Нагадили. Уф-ф… Устало, опустошенно погружаются в свое техсредство. И вот смылись, испарились, растаяли в голубоватом бензиновом выхлопе.

Я знаю, когда-нибудь Художник, нахмурив брови и заметив что-то не то в картине, усмехнется в бороду и — как это делает Владимир Николаевич — смахнет оранжевое пятнышко моей палатки где-то на берегу, под горой, сотрет искорку костерка подле… Чуть тронет это место чистым стронцианом, обновляя песчаную полоску у прибоя. И я исчезну.

А возможно, зорко глянув… раз, раз! — и закрасит все человечество, расползшееся серой непотребной плесенью под чудесными закатами, у прозрачных вод, среди шумящих лесов.

Хм, Владимир Николаевич… Спрячет картину в подвал под Дворцом. Да и опять задремлет, мирно посапывая.

Иногда я смотрю на него, и шепчу торопливо… «Господи, Господи! Спаси нас, Владимир Николаевич…».

* * *

В советские времена художники из отдела технической эстетики завода «ПолимерДеталь», что на окраине подмосковного Соцгорода, любили пастись на щедрых нивах заводского Дворца культуры. (А художников набилось в этот отдел человек тридцать. Чем масштабнее наглядная агитация, которую они создавали к всенародным праздникам, тем больше получали, помимо основной зарплаты, по отдельно закрываемым нарядам.) С началом перестройки не то что художникам — половине рабочих уже нечего было делать на загнувшемся производстве. И содержать Дворец не на что. Его передали Соцгороду, переименовали в «Импульс».

Когда я устроился в него художником-оформителем, мне поставили задачу разрабатывать в графических программах макеты новомодных баннеров. Директрисе ударило в голову заказывать печать этих баннеров — огромных виниловых полотнищ — в рекламном агентстве. И украшать ими фасад Дворца. (А все, что создано за долгие годы художниками-«полимердеталистами», это «хлам, место ему на помойке». Такова была генеральная линия.) Но прежние щиты — настоящие произведения оформительского искусства. И какая в них «устаревшая идеология»? Самый обыкновенный Новый год, 8-е марта, День Победы, День защиты детей. Весомые, значимые, объемные — они занимали склад хранения больших декораций.

А макет баннера?

Этот, всего лишь виртуальный фантом, можно десять раз под разными именами «как бы заказывать» рекламщикам, они его будут «как бы печатать». Затем «как бы монтировать», после чего он — вполне реально, надо сказать, — списывается. А деньги, выделяемые на эту затею, ловко превращаются в стройматериалы. Директриса, как говорили, достраивает дом в престижном подмосковном поселке. Через какое-то время ей дали сигнал «сверху»; проект с «виниловой бездной» потихоньку прикрыли. Несколькими все же изготовленными полотнищами застилают сцену. Весной, когда таят снега, и летом, во время дождей. Крыша-то течет как решето!

я перешел на верстку плакатов и листовок о проходящих во Дворце праздниках и концертах. Красочными дацзыбао заклеивают всю округу, забрасывают подъезды, забивают почтовые ящики. Это создает иллюзию, что у нас все бурно и культмассово кипит. На самом деле мероприятий кот наплакал.

И такая же, как кошкины слезы, у меня зарплата. Приходится бегать по заказчикам, хватать любую работу. А по вечерам и в выходные сижу в мастерской за компьютером, обрабатываю фотографии… тысячи фотографий… Которые привожу, каждое лето отправляясь в экспедиции на берега Байкала, в суровые и труднодоступные районы Прибайкалья. На склонах хребта Хамар-Дабан, в отрогах Восточных Саян, у подножья Баргузинского хребта, на полуострове Святой Нос — я ищу «каменные иероглифы». Узнал про них в своем первом одиночном походе на Святой Нос. Правильнее назвать этот «поход» — без какого-либо плана и подготовки — побегом от жизненных проблем, загнавших в угол в то время. Мой маршрут складывался из рыбацких баек о том, что где-то ждет фантастическая рыбалка… Кто-то подвез на грузовике, кто-то подбросил на катере. Наступили дождливые дни, о рыбалке вообще стоило забыть! Я оказался в каменных лабиринтах нижней, понижающейся к южной оконечности полуострова части Святоносского хребта. И вдруг, при очень странных обстоятельствах, принял сигнал бедствия: так случилось, общался в эфире с потерпевшим аварию, смертельно раненным китайским дельтапланеристом. Он с трудом подбирал русские фразы, голос терялся в море помех. Район, куда занесло незадачливого пилота, — внезапным порывом ветра его дельтаплан был брошен на скалы и разбился — дикое высокогорье где-то в центральной части хребта. Бушевала непогода; у меня не было ни запасов, ни снаряжения, ни туристического опыта. Говорить о том, чтобы в сложившейся ситуации я бросился неизвестно куда спасать неизвестно кого — просто бессмысленно.

Кто этот китаец, что он там делал, как там оказался? Куда бы я мог обратиться?… В Службу спасения? В милицию? (А на дворе, надо сказать, середина 90-х. Тогда и наши люди пропадали белым днем посреди города.) Рассказал обо всем своему товарищу, он служил в МВД. Друг посоветовал выкинуть это из головы, поскорее забыть. Большой отряд Китайской Народной Республики, как видно, «не заметил потери» одного своего «бойца». Никаких заявлений о пропаже человека в этом районе (тем более, гражданина иностранного государства) в органы не поступало.

Последующий год что-то тревожное не отпускало душу, будоражило воображение исследователя. Это подталкивало к действию, к поиску. Изучил литературу о Байкале, о полуострове — все, что удалось найти, — а также карты и туристические отчеты. В летний отпуск отправился на берега Святого Носа, поднялся на хребет, пересек пустынную горную страну. Было ли то, что удалось обнаружить, местом падения? Я нашел что-то вроде «черного ящика»… В пакете из черного пластика с десяток фотосхем, на них расположение каменных «иероглифов». Пролетая над каменными «страницами» — над плоскогорьем Святоносского хребта, — китаец делал фотографии с высоты птичьего полета, надеясь запечатлеть древние послания. Неизвестно кем, с какой целью, кому адресованные?

И ныне, исследуя места, обозначенные на схемах, я фотографирую загадочные «знаки» с окружающих возвышенностей, или забравшись на высокие деревья, или собрав из шестов исполинскую «треногу», или используя гелиевый шар и автоматическую камеру.

Обрабатывая байкальские фотографии, перевожу их в векторную графику. Получается что-то вроде «контурного рисунка». Это «вид сверху» участка, на котором расположены мои камни: говоря научным языком, «ритуальные либо навигационные сооружения ландшафтного типа». После обработки на первом этапе, материал подготовлен для того, чтобы передать в институт, занимающийся космическими исследованиями (в подмосковном Королеве). Аренда мощной вычислительной машины — это коммерческая услуга (стоит невероятных денег). Однако нет иного способа просчитать и выявить то, что не относится к случайной игре природных сил. Но в чем прослеживается созидательная деятельность тех, кто оставил летопись исчезнувшей цивилизации, — либо некую навигационную систему, созданную для тех (или теми), кто посещал / посетит Землю. Полученные из института сведения — это еще не все, это, можно сказать, руководство к действию. Нужно сделать и правильное описание находки — и, относительно некоторых, скрытых в расположении камней «указателей», — выстроить направление, предварительно изучить новый район, где вероятнее всего продолжить поиск в следующем сезоне.

Да еще основная работа во Дворце. Да еще заказчики со стороны, верстка их финансовых талмудов, скучнейших каталогов.

Рабочий компьютер во Дворце загружен с утра до вечера. И однажды он не выдержал, сломался. Монитор черный, системный блок умер, никаких признаков жизни. Сообщил об этом завхозу Красновой. Она десять раз предупредила, чтобы я ничего не трогал, не пытался вскрыть пломбы, ведь он на гарантии, придут специалисты и наладят. Ну, пожалуйста! По ее указанию перетащил оборудование в лекционный класс. Принес свой ноутбук, загрузил сохраненную информацию, продолжил работу.

Никакой гарантии у компьютера, конечно, не было. Зато у завхоза был интерес переводить деньги на ремонт чего-то по каким-то хитроумным схемам. В итоге все, от замены сантехники до гидроизоляции на крыше, у нас делали какие-нибудь левые «бригады ух!», скликанные с просторов Великого бульбостана. И чем дешевле, надо полагать, они брали за свою работу, тем более дорогостоящими, это очевидно, были золотые украшения и шубы, которые Изольда Краснова меняла то и дело. Но что она творила, мне все равно. Между тем никто не спешил ремонтировать и возвращать мою технику!

Прошло несколько недель. Как-то прихожу на работу, охранник сказал, что «бойцы невидимого фронта приехали; может, и починят твой компьютер». В его словах была горькая ирония.

Занимался своими делами, но помнил о замечании охранника, чем-то оно зацепило. Освободившись, решил посмотреть, что там происходит. Поднялся в лекционный, заглянул.

Увиденное вызвало настоящий культурологический шок! На сдвинутых столах расположен какой-то «гиперболоид маршала Ким Чир Ына»… (Вспомнилось фото из новостей, на котором северокорейский лидер инспектирует некий «секретный излучатель Х-лучей».) То есть, картонный цилиндр, — в длину метра два и диаметром метр, примерно — обмотанный серебристым скотчем. Тут же двое новоявленных «специалистов» в синих форменных робах со светоотражающими нашивками разматывали провода, тянули толстые (диаметром в полметра) «трубы» из гофрированного пластика. (Если попытаться описать, что они делали, то, в техническом смысле, как бы «подключали» провода и гофрированные «трубы» к «гиперболоиду»… В нем, как можно предположить, находились некие «устройства».) Кругом все заставлено приборами, напоминающими микшерные пульты звукооператоров; в углу свалены мотки веревок, длинные шесты с железными наконечниками, инструментальные ящики, раздвижные лестницы…

Возможно, у нас готовится что-то интересное? Выступление сложного технического шоу, театра иллюзий, гонки мотоциклиста внутри огромного прозрачного шара?

Ко мне это, разумеется, не относится. Пожал плечами, уже было повернул назад.

Но зачем вытащили из коробок мой системный блок и монитор?

Между тем один из работяг снял заднюю панель системника и, подтянув толстенный кабель, привинчивал его внутри корпуса. Шуровал отверткой — только шум стоял! Тут же, рядом, гофрированный «шланг» — приготовлен, похоже, чтобы присоединить и его. Куда, как? К жесткому диску, что ли?! Спокойствие и уверенность, настоящий профессионализм этого отверточных дел мастера не оставляли сомнений, что для него это в порядке вещей: ничего особенного, так и должно быть.

На моих глазах уродуют мой компьютер! Какой бы он ни был, но я на нем работал, в нем сохранены мои файлы!! Эй, братья-электроники, что происходит?!

В общем, как оказалось, эти «мастера» — «компьютерщики-древолазы». Глеб постарше, ему под пятьдесят, а и Алесю за тридцать, наверное. Сами они из Белоруссии, в Москве работают в фирме, разрешение на работу у них есть и регистрация, все по закону.

Но какие еще «древолазы»?! Никогда не слыхал о таких «компьютерщиках»!

Глеб и Алесь — с участниками знаменитого в СССР (да и сейчас незабытого) ансамбля «Песняры» они вызывали ассоциации разве что своими довольно живописными усами, но именно так, «песнярами», называют приехавших на заработки из Белоруссии, — так вот, эти «песняры» приняли меня за кого-то другого… Подумали, наверное, что я представитель проверяющих (и карающих) органов. Не отвечали напрямую, нервничали, отсылали в свою фирму, чтобы звонил туда, если есть вопросы. То и дело ссылались на наряды, лицензии. «У нас же наряд-заказ, — твердили одно да потому. — И допуск есть, и техническое задание. От вас все проплачено по безналу. Что за дела?».

Да я не о том, братья-славяне! По каким «деревам» собираетесь «лазить»? В компьютере, что ли? (Есть, конечно, такое понятие, как «компьютерное древо». Но это относится к реестру системных папок. Как можно «лазить» по «деревам»? Пусть это будет хоть в жестком диске, хоть в реестре, хоть еще неизвестно где.) И как туда попадете? Через USB-порт проберетесь? Со своими веревками, шестами, лестницами? С садовым опрыскивателем… («Бензиновым, ранцевого типа», как очень подробно стал зачем-то объяснять Алесь.)

На этот раз сама Изольда Краснова перестаралась! Где только отыскала этих последних (а, может быть, и нет) «белорусских партизан»?!

Глеб упорно настаивал, что «…почистим там, лишнее удалим. Если вирус какой, у нас же ядохимикаты имеются… но как попадете ВНУТРЬ компьютера… нормально попадем. Обычно. Вот переходник».

— Эта картонная труба?!

— Какая же это труба? — вступил в перепалку технически более продвинутый Алесь. — Магнитное поле в переходнике, и частота ускоряющего поля постоянны во времени, но резонансное условие в процессе ускорения сохраняется за счет изменения кратности ускорения g.

Что это?! Белорусские ученые открыли нечто, что перевернуло научную картину мира с ног на голову? Однако интернет-сообщество не в курсе. Нобелевский комитет пребывает в благодушном неведении. Тихо дремлет Силиконовая долина. И почему мы до сих пор ходим по земле не вверх ногами?

— Да это у вас БАК, похоже? (Я имел в виду Большой Адронный Коллайдер, конечно. Так и хотелось съехидничать, назвать его Белорусский Адронный Коллайдер.)

Алесь подобрался, напружинился, костяшки его крепко сжатых кулаков побелели.

— А ты, похоже, наехать на нас хочешь?

Из-за чего мне «наезжать» на вас, ребята?!

…Я ведь только представил, как они залезают в компьютер. Что будут делать в нем? Топтать своими грубыми башмаками мои файлы, рыться в фотографиях, вскрывать электронные письма? Как я должен (и должен ли вообще?)… противостоять этому? Убеждать, что это переходит границы разумного? Броситься на них с кулаками? Значит, признать происходящее? Принять участие в этом безумном и невесть кем и для чего выдуманном действе?!

А если вспомнить (верное в данном контексте) замечание охранника… Кого называют «бойцами невидимого фронта»? Разведчиков, диверсантов; всех, кто выуживает секретную информацию. Вдруг кому-то понадобилось осуществить за мной тотальную слежку? Вывернуть наизнанку мою душу, файлы, фотографии, почту? Нет, придет же такое в голову! Полный бред!! В любой момент, когда меня нет в мастерской, если кто войдет и включит компьютер, — пожалуйста, смотри и выискивай, что хочешь.

Проверить же почту… Это сделает любой хакер. (И «древолазом» не надо быть!) Но что в ней, кроме самого обычного, повседневного? Да, я переписывался с ребятами из клуба «Геопоиск» в Новосибирске. Они присылали методики по изучению моих «иероглифов». Пришлось рассказать в переписке о «черном пакете» с фотосхемами, найденном на том месте, где предположительно разбился пилот. Его далекий голос, пробившийся сквозь треск и разряды помех, стал отправной точкой моих путешествий. Уже больше десяти лет прошло.

Я собираюсь в дорогу, пакую рюкзак… Что может волновать больше, чем предчувствие пути — опасных приключений, неожиданных встреч — это навеяно запахом костра от пропахших дымом вещей. Раннее утро, огромные валуны, байкальская ширь, поплавок на чуть вздыхающей волне. Трубный глас Байкала позвал меня, играющий луч в зеленоватом хрустале глубин, органные трубы в мощном дыхании ветров, аромат нагретых солнцем таежных распадков, блеск вздымающихся вершин. Это маршрут моей жизни — и определенные знаки, которые стараюсь угадать, чтобы не терять заданное направление. Повороты, тяжелые подъемы, крутые спуски на этой тропе… Стечение обстоятельств привело меня в «Импульс». Я обрабатываю тысячи фотографий, заказываю отрисовку «контурных рисунков» — и склеиваю, и расстилаю на сцене огромные «поля» своих камней. Иногда, как бы «проплывая» над ними, чувствую таинственную связь… С некой «проекцией» облаков? С небом над Байкалом?

Из моих невольных размышлений голос Глеба вернул в реальность.

— Слушай, ты в Москве живешь? — Спросил с нарочитой «ласковостью».

— В Подмосковье, — уточнил я.

— Вот! А если бы ты жил в Белоруссии, тебе бы Батька дал такого ускорения железным сапогом под зад, что без всяких там циклических ускорителей,

ты бы не только в компьютер через картонную трубу залез,

а куда надо, туда и залетел, как муха, понял?

Мы, например, что хочешь, можем! У нас такие изобретения есть! Нам скажут взломать канализационную систему Белого Дома и подключиться к ней — мы взломаем! И в президентский унитаз проберемся, в задницу к Бараку Обаме с фонариками залезем! Если бы не ваше монреальское мыслеблудие, мы бы сомкнулись в железный кулак Союза. На любое НАТО и ВТО только плюнуть да растереть!

Ну, хорошо, друзья мои! Обойдемся без геополитической трескотни! Прислали вас налаживать компьютер — а от нас, тем более, все «проплачено по безналу», — так ремонтируйте. И пошел по своим делам, грустно размышляя, что нет ничего ни смешного, ни странного в этих белорусах с их картонной трубой. А нам-то чем лучше… Как извернуться, где взять деньги на экспедиции, на исследования? Каждое лето, с началом отпусков, олигархи-захребетники — их щупальцами опутаны и стальные артерии, и крылья нашей Родины, — поднимают цены на поезд и самолет. Как Вий — свои железные веки! Это особое издевательство в России, где велики и необозримы просторы, где русский человек — всегда в поисках ответа на вечные вопросы — открывает великие романы. «Война и мир», «Братья Карамазовы», «Вор» Леонова. А они для того и созданы, чтобы читать неспешно, четверо суток, под чай и перестук колес плацкартного от Москвы до Байкала; обсуждать с соседями-попутчиками страницы, отдельные главы; в том числе — жизни, судьбы, Бытия. Неужели русские люди — потомки великих первооткрывателей, продолжатели дела тех, кто осваивал Сибирь и проторил дорогу в Космос, — должны сидеть дома, остаться без путешествий? (Нельзя же считать за покорение пространств то, что предлагают турагентства: отдых в курортных резервациях, посещение обсиженных мухами «достопримечательностей»?) Куда податься россиянину?! В институте космических исследований, в компьютерной фирме, где устанавливают новые программы, у поставщиков оборудования для аэро- фотосъемки — только выехал к ним, еще не успел добраться, — а уже переписаны цены! Все подорожало в три раза. Лишь бы нажиться на тебе — сейчас, сию минуту!

Я вкалываю с утра до ночи. Марина преподает в трех местах, приезжает под вечер. Но что можем позволить себе? Заработанные деньги вбухиваем в какую-то бездну.

А как вместе проводим отпуск? Перед тем как отправлюсь в байкальские дебри, мы едем на черноморское побережье, на туристическую базу, недалеко от Сочи. С доперестроечной поры на турбазе ничего не изменилось, время почти недвижимо, в медовой тягучести дней проводим отпуск, который тянется в два раза дольше. В грозовых предгорьях, над которыми витают души исчезнувших горцев, мы мечтаем найти обитель Священной Бытхи. Этой святыне — каменному орлу с глазами из драгоценных камней, с золотом клюва, с крыльями и когтями в серебре — поклонялись жившие в этих местах убыхи. Судя по немногим, дошедшим до наших дней преданиям в давние времена Священная Бытха в начале лета «поднималась» и «улетала» на высокогорные пастбища. А осенью возвращалась обратно на свое место в священном лесу. Да это какой-то «летающий объект»! Откуда он взялся, кем и для чего «запрограммирован»? Мы исследуем ущелья рек Осокай, Ходжибсе, Беранда, Детляжка, Буу. Иногда встречаются зарубцевавшиеся шрамы скотогонных дорог, по которым шли стада на горные пастбища. Порой на мощных древесных стволах видны затесы….Что-то вроде меток- «маячков», которые, от одного к другому, задают «направления», однако никуда не ведущие, вскоре исчезающие. Бывает странное чувство, что точки и тире этой шифрограммы вдруг да откроют послание, уводя вглубь леса к какому-то центру, откуда оно было передано.

Но сердце Горной Убыхии замкнуто для нас и хранит молчание.

* * *

В конце восьмидесятых, в родном Улан-Удэ, в обустроенном подвале жилого дома, у меня была — моя мастерская. Она и правда находилась на улице Ленина — да я и жил в ней безвылазно, практически, — и потому меня, так же, как и лирического героя известной песни Федора Чистякова (группа «Ноль»), соответственно, зарубало время от времени. Но это так, к слову.

Подлинная настоящесть мастерской обусловлена тремя аспектами (выражена в принципе Analogia Trinitatis), подобно тому, как основной тон, терция и квинта составляют «ядро» всех тональных структур. Но, в данном случае, это

заказчики,

друзья

и девушки.

Художник-оформитель устанавливает с заказчиком душевное равновесие. От Вечного Голубого Неба в душе художника зависит благосостояние заказчика. И наоборот. Древние китайцы говорили, что произведение искусства останется в веках, если будет незавершенным. Поэтому выполняя заказ — изготавливая любую наружную рекламу, — на финишном этапе я оставлял как бы мастерски непрописанную деталь. Не все, конечно, могли увидеть в этом вектор, устремленный в будущее. Одни наотрез отказывались принимать мою концепцию — и не платили ничего за выполненную работу. Другие… ну, может быть, давали вполовину от того, на что договаривались.

Это ничего! Ведь для того, чтобы поддержать художника, приходят друзья. У них с собой всегда есть что-то, горячащее кровь и веселящее душу. «Правильно ты делаешь, брат, — говорят они. — Все преходяще в этом мире. Одно искусство вечно. Давай выпьем».

А девушки приходят просто потому, что вслед за зимой всегда наступает весна, за временем буйного цветения — яркое лето.

Одна девушка спросила меня: «Сколько островов в этом месте, где бесчисленные протоки реки Уды, ветвящиеся меж иловых выносов, притекают к мощному стволу Селенги?» Я не знал, смеяться или плакать! Этот вопрос — среди больших и малых и совсем крохотных островков, словно рассыпанных сверху, от бурятских небес, щедрой рукой, — напомнил цитату из произведения Саши Соколова «Палисандрия»: «Не забыть и страну победившей нирваны. Там капля дождя, достигая поверхности лужи, отчетливо произносит не «кап», а «дзен». Там — все концы и начала. Там — благодать. Только, пытаясь ей приобщиться, не спрашивайте у прохожего:

который час или век,

видел ли он, как течет река

или квадрат Малевича?».

— Острова были созданы ландшафтным архитектором, — сказал я. — Это он направил земснаряд в дельту Уды, начертав для него Путь, создающий масштабную модель дзен-буддистской эзотерики, которая сама по себе отрицает наличие какого-либо пути, предписывая неосознанно и спонтанно следовать кармическим предназначениям.

Я рассказал ей, как с высот, отрешенных от всего суетного, где сверкает абсолютной белизной нетронутый ватман, где грифели карандашей так черны, что сравнимы лишь с чернотою тени, которую отбрасывают вековечные скалы под блеском ледяной лазури, — так вот, с этих высот ландшафтный архитектор обозревал «План Улан-Удэ». И он исполнил чертеж, заключив абрис города акцентирующими линиями в гармонические пропорции семиугольника; определив точку созерцания, испытал недоступный простым смертным завораживающий консонанс от координированной системы с геометрическими перспективами, простирающимися за пределы ограниченного пространства.

— Ты помнишь, каким был раньше наш городской пляж? — спросил я. — Полукруг дамбы в русле Уды образовывал что-то вроде «пролива», на правобережье которого была стоянка катеров и моторных лодок, восхитительно пофыркивающих синими дымами. А дальше пляж нашего детства пестрел зонтиками мороженщиц, звенел детскими голосами, пульсировал тугими ударами по волейбольному мячу, стучал костяшками домино пенсионеров, басовито рявкал жестяными раструбами спасателей, призывающих не заплывать за буйки любителей активного отдыха на воде.

— Нет, я этого уже не застала, — грустно ответила девушка.

— Да, теперь там мусорный пустырь, «пролив» превратился в болото. Не знаю, что произошло… Быстрое течение вынесло массы песка, изменились речные русла? Потом были созданы острова. Всего их 35. Знаешь почему? Числа 3 и 5 основополагающие в китайской нумерологии, которая была заимствована Японией наряду с буддизмом.

— При чем здесь китайская нумерология, Япония и буддизм? — удивилась она.

— При том, что… Одним словом, с какой точки ни наблюдай за островами, их всегда 34. Один остров остается невидимым, он скрыт за другими. Мы как раз находимся на нем и потому незаметны для окружающих!

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Да ты не читала, что ли, в детстве книжку «Пятнадцатый камень Рёандзи» нашего международника Цветкова?

— Нет.

Ну и девушки пошли! Интересных книг не читают, не помнят каким на самом деле замечательным был городской пляж!

Мне пришлось совершить познавательный экскурс в сад камней в храме Рёандзи, главной достопримечательности японского города Киото. Там на площадке, засыпанной белым песком, расположены 15 черных необработанных скальных обломков таким образом, что созерцающие могут одновременно видеть лишь 14 из них, под каким бы углом ни смотрели. Дзен-буддисты рассматривали эту таинственную гармонию как непостижимую природу бытия, а тому, кто длительными медитациями и нужным настроем сознания достигал просветления, открывалась хронологическая закономерность времени.

— Земснаряд блуждал несколько лет, подобно пуле со смещенным центром тяжести, в голубых артериях Уды, — продолжил я свое повествование. — Он выгреб со дна мегатонны камней и песка, наворотил песчаные холмы. Одни плоские, другие в виде вулканических конусов, они возвышаются над речными извивами, окруженные где глубиной, а где мелководьем Мироздания — и как бы «проплывают», подобные облакам, в спокойном и медленном движении, вовлекая сознание горожан в состояние умиротворенного покоя… А вовсе не в суетные размышления о том, что намывание «островов» позволило кому-то поднять немалые деньги из городского бюджета, намыть и отмыть их, пустить в невозвратные синие дали.

Мы лежали с девушкой на одном из таких островов. Где-то за пределами нашей солнечной системы далекий магнитофон мотал однообразные всплески. Течение реки и ветер доносили серебристые отголоски… «а!-а!-а!»….Мы оказались словно внутри гигантского радио! Блеск кинжальных вод, скользящих в ивовых, посеребренных с чернью, узорчатых ножнах берегов, слепящее солнце, достигшее зенита да так и оставшееся там, приколоченное гвоздями лучей, создавало игру отражений. Острова резонировали, усиливали радиопомехи, гонимые ветром над протоками. И бесконечное «а!-а!-а!» с магнитофона проплыло мимо детским резиновым мячом, раскрашенным под арбуз… Да это Таня Буланова спрашивала какого-то «атамана»… Мол, «скажи мне правду! зачем тебе моя любовь?!» Вдруг наступала тишина, длилась мгновение. И с каких-то высот, в горловину прозрачной оболочки, в которую мы были заключены, из верхней сферы невидимых песочных часов над нами — лавиной обрушивались росчерки чаек, плеск струй, шкворчание гальки, упруго скачущий лай собак, крики детей…

«Раз мы «невидимые» на нашем острове, — заметила моя спутница, — то почему на нас то и дело пялится вон тот мужик, сосед-островитянин? К тому же, он совсем без трусов, кажется, там загорает!»

Но это уже слишком… Вечно эти девушки обращают внимание совсем не на то, что нужно! Я приподнялся и приметил рядом увесистый камень, чтобы бросить в огород этого любителя принимать воздушные и солнечные ванны a naturel, если бы он таковым оказался.

Протока между нашим островом и соседним шириной метров пять. Да ведь и я замечал мелькающего на нем какого-то странного человека. Он появлялся то над песчаным конусом, то сбоку. Загорелый до черноты, как головешка. Что там делал этот Робинзон (один, без Пятницы), непонятно. Вскоре я увидел его. Какая-то набедренная повязка на нем все же была. Присев на корточки на своем берегу, он крикнул, не будет ли закурить, ребята? У нас было, я сказал, чтобы перебрел к нам, не кидать же добрый табак, в прямом смысле, на ветер.

Мужик прожарен солнцем, его шкуру продубили ветра и воды, он был похож на грубый, скукоженный башмак. Лет около тридцати, печеное яблоко лысины прикрывал дурацкий платочек с узлами по углам. Под мышкой он прижимал нечто вроде брезентового «ридикюля», в нем побрякивало что-то железное. Подумав, что это местный матерый рыбак (это казалось вполне естественным), я спросил его о рыбалке… Но он отделался общими фразами, ничего интересного не знал. Потом разговорились, и выяснилось, что здесь, на его острове — «колония нудистов». Они, человек десять-пятнадцать мужчин и женщин, загорали здесь голые, проповедуя полное слияние с природой и отказ от условностей цивилизации.

Как раз тогда, в восьмидесятые, к нам хлынули всевозможные учения, секты, проповедники. Кто наговаривал мантры, кто ходил босиком по снегу, кто занимался сыроедением, кто завязывал себя в йогические узлы, кто выращивал чайный гриб и пил только чайный гриб, и видел в этом панацею, спасение (либо забвение?) в странно и внезапно переменившиеся времена. Однако, нудисты? Под бурятскими небесами, среди течения степных рек, под горьковатым ветром, принесшим от монгольских равнин запах выжженных трав… Ну, это как-то нелепо. Что у нас здесь, французская Ривьера, что ли?! Но то, что скупо поведал этот адепт некого «нового» (и весьма сомнительного) земного Эдема, прозвучало сурово и горько.

Да, поначалу любители загорать и купаться в естественном виде прекрасно себя чувствовали на дальнем острове и никому не мешали. Число их сторонников росло. А между тем местная гопота выступила рьяными поборниками общественной нравственности! Их стаи кружились вокруг, утробно погогатывая и сально зубоскаля. Но это еще можно было терпеть. Затем они начали задирать напрямую, а то подлавливать тех, кто возвращался по вечерней набережной. Конечно, мало кто после такой «проработки» (если, слава Богу, не после больницы) оставался фанатом столь экстремального отдыха.

— Они к нам полезли на остров, — рассказывал новый знакомый. — Мы отбивались, кто чем. И арматура, и палки, и разбитые бутылки в ход пошли. Ну бились, бились… Какой там загорать и купаться, или в волейбол играть?

— А милиция вас что, совсем не охраняла? — спросила девушка.

— Еще чего, милиция! — нудист обреченно махнул рукой. — Ну, приедут, посмотрят. Кто совсем никакой валяется, того в коробку загрузят и в обезьянник всех скопом. Потом говорят, что граждане без трусов к ним не относятся, сами же нарушают общественный порядок.

Жара понемногу спадала, от воды потянуло свежестью, солнце постепенно клонилось к закату. Я думал о том, что когда червленые отблески прощально позолотят купола тридцати четырех островов, то один, невидимый, останется в тени — скрытый, неявленный в реальности. На его вершину взойдет настоящий герой, взмахом арматурины в мускулистой руке очертит границы эллинского мира. Исчадия тьмы полезут на него со всех сторон — в круг света.

— Два моих друга должны были подойти… — островитянин обеспокоено оглядывался. — Но что-то нет их. Может, пока шли, гопота запрессовала.

— Ты здесь один, значит….загорать будешь? — спросил я в недоумении, вполне понятном.

— Буду. Что делать.

— То есть… вы так, в своем… нудистском виде останетесь? — поинтересовалась девушка. Дался ей этот «нудистский» вид!

— Хм! ну!! — Решительно подтвердил он, давая понять, что вопрос неуместен. — Если гопники нынче же не завалят. Обещали мне кирдык устроить. Но я им кое-что приготовил… Пусть только сунуться. — Он указал на странный «ридикюль», что был у него. — Мне пистолет сделали.

— Пистолет?!

— Да, из стартового переделан, под боевой. Одному умельцу на заводе заказал.

— Отстреливаться от них будешь?

— Придется.

Я протянул ему полпачки сигарет, что было. «На, мол, «боезапас». А то как-то нервно у тебя здесь». Он побрел на свой остров. Что за уверенность в своей правоте была в этом человеке? Мне хотелось крикнуть вслед: «Слушай, а трусы-то надеть? В трусах загорать тебе в лом, что ли?!» Но я промолчал. Это все равно как Джордано Бруно останавливать, восходящего на костер.

* * *

* * *

* * *

Мои путешествия на Байкал «походами за здоровьем» никак не назовешь. Может, кто возвращается из странствий посвежевшим, загорелым, в меру похудевшим. Я же, дай Бог, доберусь до дома — лицо у меня красное, опухшее, заросло дикой бородой; весь я искусан комарами; а взгляд, как замечают многие, полубезумный какой-то. Хорошо, если нет явных, открытых, нагноившихся ран. В общем, единственное, что хочется после такого «отдыха», — это спать, спать, спать.

На следующее лето вновь разрабатываю маршрут на берега Байкала. Целый год ждешь, готовишься, мечтаешь об этом. И вот сборы, наконец. Вдруг оказывается, что нанизываешь на некую нить как бы бусины того, что уже знакомо, случалось с тобой. Приметы, знаки, события. Непонятно, как это происходит, вольно или невольно? Ну, даешь себе слово, к примеру: все, куплю себе современный, анатомический, герметичный, энергосберегающий рюкзак, плюс к тому котелок и катушку для спиннинга. Но ничего нового как не было, так и нет! Смотришь: все тот же рюкзак, тот же котелок, та же катушка. И опять, именно столько-то банок тушенки, столько-то луковиц, такой-то (по весу) шмат сала. Все это — приметные вехи, те затесы на деревьях — таежные знаки-указатели, — которыми следуешь, от одного к другому, чтобы потом точно так же вернуться назад. Не затеряться, не пропасть в бесконечных, окружающих тебя пространствах лесов, горных отрогов, глубоких речных долин.

Очень точно написал Станислав Лем в «Патруле» из «Рассказов пилота Пиркса»: «Когда вокруг тебя полтора триллиона кубических километров пустоты, в которой не найдешь даже щепотки папиросного пепла, желание, чтобы хоть что-нибудь произошло, пусть даже это будет ужасная катастрофа, превращается в настоящую манию. За свои сто семьдесят два патрульных рейса пилот Пиркс прошел через разные стадии: делался сонным, мрачнел, чувствовал себя стариком, впадал в чудачества, был близок к мысли о каком-нибудь, отнюдь не тихом умопомешательстве и, наконец, начал, почти как в курсантские годы, выдумывать всякие истории, нередко настолько замысловатые, что для их завершения не хватало и целого рейса».

Как известно, пилот Пиркс, патрулируя район Космоса, где до этого бесследно исчезло несколько космолетчиков, вдруг замечает некий загадочный «объект» и начинает его преследовать. Безумная гонка приводит к тому, что Пиркс, потеряв контроль и будучи близким не к выдуманному, а вполне реальному умопомешательству, едва не исчезает в космических безднах. Этот «объект» на самом деле оказывается световым бликом, в результате каких-то технических особенностей играющим на экране наблюдения.

В некоторых диких районах Прибайкалья, остающихся первозданными из-за своей недоступности, я исследую так называемые «каменные круги». Нельзя говорить, конечно, о каких-то «триллионах кубических километров пустоты», ведь мир тайги, гор и рек — всего, что окружает величайшее море, не зря названное Священным, — настолько густой… какой бывает уха, которую доведется сварить, — в ней хвосты омулей или хариусов стоймя торчат из котелка с благоуханным варевом. Но все же, черт его знает, как это происходит?! Ведь если стряхнуть все красоты, разорвать множество слоев, окружающих самую суть, то останется… Что останется? Тот самый лучик, блик, солнечный зайчик или «желание, чтобы хоть что-нибудь произошло, пусть даже это будет ужасная катастрофа», как сказано у замечательного фантаста.

И этот светлячок, явившийся неведомо откуда, может поманить, позвать за собой, утянуть в такую глушь, что… Когда выпустит, дай Бог, лес из своих лап — пусть с диким красным лицом, взлохмаченной бородой, искусанного комарами, с нечеловеческим взглядом — на сердце останутся следы-шрамы. И в снах, а то наяву, будет являться то таинственное и необъяснимое, к чему прикоснулся, что подсмотрел или подслушал там, в глубинах леса, откуда на этот раз выбрался живым.

До сих пор не могу объяснить себе один поход… или, правильнее, несколько дней в том походе, на полуострове Святой Нос, когда блуждал в сильно заболоченной долине реки Онгоконки, пытаясь пробиться к Святоносскому хребту. Что ввело меня тогда в заблуждение? Возможно, прочитав книгу замечательного байкаловеда и популяризатора туристических маршрутов В. П. Брянского «Здравствуй, Байкал!», я просто уверовал, что повсюду там нахоженные тропы, по которым бодро шагают группы любознательных туристов. Однако я не принял в расчет, что все это — то есть, «сотни молодых людей с рюкзаками», и как они «форсируют берег Баргузинского залива по дюне», — происходило более четверти века назад, когда написана книга. С тех пор лес поглотил любые следы не то что туристов…

В северной оконечности Онгоконской бухты в дореволюционные годы — и во время становления Советской власти — жила рыболовным и охотничьим промыслом деревушка. Действие романа-трилогии прекрасного бурятского писателя Михаила Жигжитова «Подлеморье» отчасти разворачивается в ней. На карте топосъемки 1943 года она обозначена как «разрушенные строения». Но я даже пустоши от этой деревни не обнаружил. Лес залечил редколесьем эту рану на своем теле, заткал ветвями, опутал травами.

Мои записи в дневнике о том походе могли бы оборваться фразой: «Прощай, Байкал! И вообще, Божий мир».

Ничего там не было… Кое-где на огромных стволах сосен и кедров встречались зарубцевавшиеся шрамы затесов, по которым, от одного к другому, тропа — возможно, в какие-то былинные времена — вела к хребту, к перевалу. Но если и можно было рассмотреть памятные зарубки, то на какой-то нечеловеческой высоте, больше двух метров. Неужели отважные первопроходцы, проторившие путь, были настоящими великанами? Нет… С тех пор как были сделаны затесы, деревья выросли, вытянулись вверх. Ну пусть бы хоть какое напоминание о деревушке, а уж тропа в верховья жизненно необходима для меня! Не найдя ни того, ни другого, я испытал настоящий географический шок. Находясь в конкретной географической точке, почувствовал ужас от того, что вообще здесь оказался. Но куда отступать… Сгущались сумерки, порывы ветра были насыщены влагой, что предвещало ненастье. Неведомые существа на мягких дождевых лапах наполнили все вокруг шуршанием и движением, как будто перебегая с места на место… (Прячась от меня? пытаясь вовлечь в какую-то непонятную игру?) Словно включилась, заработала огромная радиостанция Леса. Я оказался среди непривычного шума, в который напряженно вслушивался, пытаясь определить то неизвестное, что угрожало мне, как казалось.

…Наутро проснулся от дождя, настойчиво тарабанящего в крышу палатки. Ничего хорошего бродить весь день в зарослях под ледяным душем. Но хмарь не растянуло и к вечеру, дождь зарядил на всю ночь. Я лежал посреди дождевого леса под серебристыми капельницами, вливающими едкую отраву, парализующую тело, отравляющую мозг тоской о беспредельности леса. Ключ к этой тоске — перестук тарабанящих капель — записан где-то в дальней-дальней памяти. В эти дали отплывает малый спасательный плот: туристический коврик из пенки, спальный мешок. И вот опускаешься в батискафе палатки в те глубины, где сознание леса — и твое — едины и неотторжимы. Как это было изначально… Сумасшедший радист дождя тарабанит по палаточной ткани одну и ту же навязчивую морзянку. Температура понижается, капли конденсата набухают с изнанки прямо перед носом, ведь «потолок» в палатке типа «нора» расположен низко. Следишь за рождением этих крупных антиминут, каждая из которых (в этом нет никакого сомнения там, в глубинах дождевого леса) сожрет, проглотит настоящую, живую, полноценную минуту. Опасное состояние! Давление в глубинах может запросто расплющить твой батискаф… И растворишься в лесу, сам станешь лесом.

Рухнувшие и перегородившие речку стволы были трухлявы, проросли ягелем, брусничником, багульником. Бурелом преграждал путь, в поисках обхода уходил от реки, натыкался на звериные тропы, обнадеживающие на короткое время, но тут же исчезающие в густых зарослях непроходимого подлеска. Неужели не выйду к каменистым осыпям, к подножью хребта? Скалистый гребень то казался совсем близким, то, по каким-то необыкновенным законам перспективы, удалялся; дойти до него не стоило и мечтать. Полчища каких-то особо въедливых комаров не давали продыху. Потом забрел в болото, в зыбкий кочкарник, русло реки пропало в этих пустошах, сочащихся ледяным потом. В каком-то призрачном мороке зеленый диск с записью леса кружил однообразно… Я зацепился где-то в бороздках этой пластинки, в четвертьвековом провале времен.

Но если разобраться на самом деле?

Ведь «разрушенные строения» деревни ушли под воду из-за пуска Иркутской ГЭС в 1958 году, когда уровень Байкала был искусственно поднят более чем на метр. Охотничьи тропы оказались заброшенными после создания Национального парка (1986 год) и запрещении охоты на его территории. Погоду на Байкале вообще трудно предугадать, а на полуострове — и теплый фронт от более мелководного и потому хорошо прогреваемого Чивыркуйского залива, и ледяные ветра с Баргузинского хребта, и мощное дыхание северного Байкала, и массы воздуха с морских просторов от Иркутской стороны — все сталкивается над Святоносским хребтом в настоящих «атмосферных мистериях»! Почему эти простые объяснения не пришли мне в голову? С чего это я стал наворачивать мистические ужасы?! «Лес сожрал следы человека», какие-то «неведомые существа на мягких дождевых лапах»….Но, как бы то ни было, все планы летели к черту, пришлось возвращаться. И тут же, ранним утром, только проснулся — огромный сияющий свод, хрустальные чертоги Байкала.

Впереди еще несколько прекрасных дней, замечательные места, где уже испробована хорошая рыбалка.

На тропе от бухты Змеевой и уже за Крестовской, увидел туристов, идущих внизу, по берегу, а я находился на обрыве, на тропе, что взбирается по склонам, убегает в лес, вглубь от побережья, срезая выступающие мысы. Мужчина и женщина пожилого возраста показались мне иностранцами… Ну, видно же, что люди ненашенские. (Я еще подумал о них, что это первые «земляне», встреченные мной после полета в бездны дождевого леса.)

Примерно часа через два, я тоже спустился по этой тропе на берег — вышел к уютной бухточке, где устроил привал. Сварил гречневую кашу, заправил тушенкой, пообедал, стал пить чай. Как раз идет мимо эта пожилая иностранная дама, у нее очень дорогой фотоаппарат с мощным объективом. Я пригласил ее выпить чаю, но она сказала, что ей надо «много много фото». Мы обменялись несколькими фразами, что-то общепринятое, русско-английское. Я посоветовал ей сразу подниматься по тропе вверх, подъем небольшой, и лучшие снимки получатся оттуда, сверху. Она поблагодарила и пошла.

Через какое-то время притопал ее спутник. И его я поприветствовал, предложил отдохнуть, вот и чай, пожалуйста… Это оказалась чета шведов. Мужчине на вид больше шестидесяти, наверное; невысокого роста, весь какой-то «крепко сколоченный». Лицо смугловатое, голова серебрится стрижкой ежиком, под горло намотана клетчатая «арафатка». Экипирован отлично: рюкзак, ветровка, ботинки, нож в чехле на поясе, бинокль, какие-то навороченные часы — все это известных фирм, разрабатывающих снаряжение для туристов, — но не пафосные вещи, не прямо из магазина, а уже хорошо испытанные, впитавшие в себя дух странствий. Мы завели беседу, по-русски он и понимал, и говорил так, что можно общаться. Спросил у него, где довелось выучить язык? — он ответил, это связано со службой. (Не совсем понятно: возможно, службой в разведке? Но уточнять было не к месту.)

Как я и предполагал, на катере туристической фирмы, организовавшей им путешествие, они побывали в бухте Змеевой на горячих источниках (самая популярная здешняя достопримечательность). Затем их довезли и высадили в бухте Крестовской, оттуда идут пешком. Мы обменялись впечатлениями, поговорили о погоде, рыбалке, купании в горячих источниках. Швед достал карту, обыкновенный туристический атлас заповедника, и просил рассказать, могут ли они подняться на вершину Видовая: слышали, оттуда открывается захватывающая панорама… О, на Видовой вам надо побывать, обязательно! Я стал описывать и красоты, и сложности, что ожидают, как туда добраться и сколько займет времени. Швед задавал толковые вопросы, да и в карте разбирался.

Он уже собрался идти, вскинул на плечи рюкзак. Спасибо, мол, и все такое. Ни с того ни с сего я вдруг спросил: — А ты, вообще, в армии-то служил?

Чего мне эта армия в голову пришла, не понимаю.

Он задумался, не ожидал вопроса, подыскивал слова: — О, да. Служил. Конечно.

Тут меня, что называется, понесло. — Да какая там у тебя армия? Шведская, что ли?!

— Да, шведская. Вооруженные Силы. Försvarsmakten.

Сам знаю, что Вооруженные Силы! Меня это почему-то сильно разозлило.

— Ха, тоже мне армия! Ее за день на машине всю проедешь, эту твою армию! Вот у нас армия так армия… ого-го! — Я широко развел руки, убеждая, что нашу армию с их армией и сравнивать нечего, просто плюнуть и растереть. — У нас целую неделю на поезде пилишь и пилишь до самых до окраин. Или на самолете десять часов из конца в конец, а? Каково?! Да мне сам маршал Гречко приказ на дембель подписывал!!

Это вырвалось помимо моей воли, просто оговорка какая-то! Может, потому, что я навернул гречки… Гречневая каша с тушенкой из армейского котелка вызвала ассоциации со всем военным? Или Андрей Антонович Гречко, Министр обороны СССР с 1967 по 1976 год, накрепко запомнился с раннего детства, со времен радиосводок ТАСС о противостоянии агрессивного блока НАТО и стран-участниц Организации Варшавского договора? Разумеется, приказы в мои армейские годы отдавал Дмитрий Федорович Устинов. В том числе, о демобилизации срочников в 1982 году, что касалось лично меня. Спасибо ему за это, вечная память.

— Ah, Grechko, en rysk kosmonaut! — воскликнул мой собеседник, и глаза его потеплели.

Он и космонавтов наших знает! Пришлось объяснять:

— Нет, не космонавт Георгий Гречко… Министр обороны. Но это неважно. Ты представить себе не можешь, что такое у нас в армии служить! — Я вновь набросился на шведа. Лицо его выражало явное недоумение. Но меня это только раззадорило. — Да я когда лямку тянул, нас в Казахстан отправили на битву за урожай… На помощь в уборке зерновых, так это называлось. Часть у нас была кадрированная, в случае чего ее комплектуют запасниками. Резервистами, то есть. «Партизанами», понятно?

— Ah, ryska partisaner!

— Да «партизаны» — это так, в переносном смысле… Фольклор. А небо в Казахстане, знаешь, какое? Необъятное небо, высокое, огромное, во всю ширь. А просторы какие! Недаром в Казахстане космодром наш, Байконур, первая космическая гавань Вселенной. Там посреди степей приземлился спускаемый аппарат женщины-космонавта Савицкой, так наш взвод первым примчался на грузовике. А тут вертолеты подлетают… По громкоговорителям орут, чтобы никто не приближался! Но где там… Мы парашют порвали на дембельские сувениры, а кому-то даже ее тапочки достались. На этой капсюле — она вся обугленная, обожженная огненными потоками при входе в атмосферу, — каждый накарябал кто гвоздем, кто чем мог свое имя, откуда он родом и «ДМБ такой-то год». А вечером в программе «Время» все показали по-другому. Вертолеты так красиво кружат, техники и врачи плавно подбегают со своими чемоданчиками к сфере. Савицкая бодрая, в синей мастерке (как у сборной СССР) выходит оттуда, вроде царя Гвидона из бочки. И прямо к Председателю госкомиссии. А он так важно шествует по красной дорожке. Да все заранее на «Мосфильме», в павильоне сняли, это же понятно!

Из словесного потока, который я на него обрушил, швед зафиксировал основные, что называется, «культурологические маркеры»: Казахстан — Байконур — Савицкая — «Мосфильм».

Он сказал, что видел Казахстан, это огромная страна. Что Байконур, — это большой гуманитарный и технический прорыв в истории человечества. Что Светлана Савицкая первая русская женщина-красавица, вышедшая в открытый космос. Что «Мосфильм» — это «Иван Грозный» Эйзенштейна и «Летят журавли» Колотозова.

Вот еще энциклопедист попался! Или документальных фильмов Би-би-си насмотрелся?

— Да где ты Казахстан видел… По телевизору, что ли?! Ты бы сам туда попал в восьмидесятые! Дорог там нет, одни направления. Как будто сумасшедший ангел-бомбометатель пролетел над ними… Повсюду чернеют остовы перевернутых, разбитых, сгоревших машин. В алкогольном дурмане «капитаны хлебных экспрессов» засыпали за рулем, кувыркались в кювет, таранили встречных и поперечных. Возможно, невидимые стражи, стоящие у корней трав, — потревоженные тени кочевников — морочили их в предвечерних сумерках. Окружающие холмы и увалы всплывали хребтами древних рыб из длинных извилистых полос тумана. Так и виделось: на изломанный гребень вдруг выскочат дикие всадники на яростных лошадях! Цистерны наливников вспыхивали от пущенных стрел-молний, распускались черными розами с уродливо иззубренными лепестками скрученного металла.

Местные ловили партизан на специальную наживку. На пустое ведро, оставленное у деревенского дома. Грузовик заезжал во двор (а это настоящее байское подворье — не то, что привычно в России), зерно ссыпали в заранее приготовленную яму. На корм скоту и птице, на самогон. «Жидкой валютой», полным ведром, расплачивались с водителем. Некоторые из них, видно, договаривались еще о тамошней наркотической дури.

А то, бывало, два бензовоза гонялись друг за другом по степи! Будто кто катал их шарами по бескрайнему бильярдному столу… И вдруг шли на столкновение, лоб в лоб, на таран. От испепеленных гонщиков оставались одни стальные вставки в погонах да самодельные подковки.

Я служил в штабе оперативного дежурного, нам приходилось выезжать на каждую аварию. Добирались на пропыленном и раскаленном оперативном «газике». И плутали, и забирались в такую степную глухомань, света белого не видно! Огненный вал от эпицентра взрыва выжигал концентрические окружности, они сходились как бы к центру мишени, к искореженным скелетам двух бронтозавров-наливников, сцепившихся в испепеляющих объятиях. Напяливали морды противогазов, облачались в громоздкие доспехи химзащиты, брели в этом мягком море пепла, где не слышно шагов. В том самом месте, где плазменная субстанция втянула души, как и в «яблочке» мишени, пробитом кучным попаданием, сквозила пустота. Даже легкий ветерок не долетал туда, иссушив и опалив свои крылья. Собирали в цинковую коробку, что осталось. Всегда почему-то это были вставки в погоны и подковки.

— Стоп-стоп-стоп. — Швед посмотрел на меня внимательно и холодно. Как будто «просветил» встроенным у него в черепной коробке (мне показалось) рентгенаппаратом. — Подожди! — остановил он меня…

я знаю, что с тобой было…

Степь тогда покато вздымалась выпуклой линзой, и казалось, кто-то лежит под ней, видит снизу подошвы ваших бахил, которые забывали снять. Вы спускались в туманные лощины, налитые чернильными сумерками. Навстречу взлетали потревоженные утки, стряхивая с крыл серебристые нити. Два озерка отсвечивали лунными бельмами слепца. Вы бросались в недвижное стекло, кружились в резиновых костюмах, прикипевших к коже, крестообразно раскинув руки. И даже цинковая коробка плыла рядом. Набалдашники респираторов, гофрированные хоботы шлангов уставлены к опустившимся низко лампадкам звезд. Круглые глазницы масок противогазов пересекала крохотная звездочка космической станции. А космонавт, что был на ней, в специальную слуховую трубу, сверхсекретное изобретение военных специалистов, фиксировал тихий плеск земных озер, какое-то странное побрякивание металлических предметов… Это побрякивали цинковые коробки, плывущие рядом, с горстью пепла сгоревших партизан-водителей, со стальными вставками в погоны и подковками сапог.

— Да… — почти прошептал я. — Откуда ты знаешь? — У меня перехватило дух, я мог едва молвить.

— Ну… Я просто видел тебя.

— Ты? видел меня?! да что ты несешь, прости Господи!!

В общем, он сказал, что был тем космонавтом, пролетающем на космической станции над бескрайними просторами Казахстана. Он следил в специальное устройство за всем, что происходит на нашей территории. Но какие в Швеции «космические станции»? — я был вне себя от негодования. Он сказал, что это сверхсекретный проект, в Швеции давным-давно существуют разведывательные летательные аппараты. А мне, как простому гражданину, никто не обязан докладывать о всех новинках в области вооружений. И еще, сказал этот швед, его другом был наш поэт Толя Поперечный, в свое время они немало выпили с ним шведского «Абсолюта». И тогда-то он подсказал ему мысль (то есть, этот швед подсказал), что «космонавтам снится что-то очень родное, по-настоящему земное». А Поперечный это здорово отразил в песне «И снится нам не рокот космодрома, ни эта ледяная синева…» Ее исполняла группа «Земляне». Настоящий хит всех времен и народов!

…Ну и черт с этим шведом! Он подхватил рюкзак, потопал своими зубастыми горными ботинками вверх по тропе. Скатертью дорога! Я очень расстроился почему-то, переживал, было гнетущее чувство, как будто что-то постороннее, извне — вторглось, присосалось к моей жизни, да еще рассматривало самое сокровенное, может быть, в какую-то телескопическую трубу. Все валилось из рук, и рыбалки никакой, и отдых не задался. К вечеру пошел через гору в соседний рыбацкий поселок, в Катунь. Там, у кого-то из местных, тоже как-то очень по-партизански, из-под полы, купил бутылку водки. Вернулся на свой бивуак и выпил эту бутылку; на закуску приготовил шашлык «Пионерский»: нанизанные на струганную палочку, поджаренные кружочки сухой колбасы, что оставалась, луковые кольца, ломтики сала, кусочки хлеба. На следующее утро выпил пять кружек чая, накипятив из байкальской воды. Начинался шторм, при этом светило солнце, сильный ветер выдул у меня всякие глупости из головы.

* * *

* * *

* * *

В прежние времена завод «ПолимерДеталь», на окраине подмосковного Соцгорода, был очень богат. В его недрах вскипали полимерные озера, из них вытекали реки линолеума и ПВХ-плитки, насыщая стройки народного хозяйства. От завода построили жилой квартал, детский сад, школу, поликлинику, универмаг, стадион, бассейн, Дворец культуры «ПолимерДеталь». Везде уложили линолеум, все покрыли ПВХ-плиткой с элементами национальных орнаментов братских республик. Но шторма начавшейся перестройки истрепали флагман химической и строительной индустрии, вышвырнули на скальные клыки на берегу свободного (от всех законов) рынка. Ныне догнивает его проржавевший остов, огромные цеха превращены в отстойники китайского ширпотреба, мелкие фирмы-арендаторы догрызают в гиганте последнее, что осталось.

Жилой квартал со всей инфраструктурой, как во время затяжных боев, переходил из рук в руки. Бывало, играющих в песочнице детей, пишущих диктант школьников, измеряющих давление пациентов, стоящих в очереди покупателей, бегающих футболистов, резвящихся дельфинами пловцов — росчерком пера передавали из одной собственности в другую. Легкоатлет мог стартовать на 500 метров по дорожке стадиона, принадлежащего одному клану, а на финише прибежать во владение противоборствующей группировки.

Дворец культуры «ПолимерДеталь» передали Соцгороду, переименовали в «Импульс». Очаг культуры едва теплился, но сохранил огонек в ночи 90-х… Кто только на него ни покушался! Оптовики и китайские торговцы мечтали устроить рынок, коммерсантам подавай офисный центр, мошенники лезли с планами казино, и даже сатанинская секта намеревалась свить гнездо… Все обломали зубы об его невидимую, подземную часть. Ведь это — «объект двойного назначения». В его основании — бомбоубежище, развернувшее завитки лабиринтов подобно бетонной розе. МЧС, которое за него отвечает, выделяет деньги на свой объект, и администрации Соцгорода приходится его поддерживать (убежище рассчитано на руководящую верхушку, в случае чего она там спасется, организует Центр управления).

Эта тайная корневая система известна мне от Владимира Николаевича. Он проработал во Дворце художником-оформителем со дня открытия. Когда я устроился вторым художником в «Импульс», мы трудились с ним вместе. Надо сказать, у Владимира Николаевича то же самое «двойное назначение».

…Когда-то художников на заводе «ПолимерДеталь», в отделе технической эстетики, было человек 30. Работу они друг у друга из рук рвали, — тем более, когда делали оформление для Дворца, то получали по отдельным нарядам. Владимиру Николаевичу оставалось малевать афиши к текущим мероприятиям да выводить красивыми буквами поздравления культработникам к праздникам и юбилеям. Так что 40 лет рабочего времени, за небольшим исключением, он посвятил созданию собственных картин. Каждый день писал, по крайней мере, этюд! Его творчество в целом неоднозначно… Он мог и сверкающий снежной белизной подмосковный полдень превратить в дивную украинскую ночь. Используя густую, плотную, так называемую пастозную технику, никогда не жалел красок. Картины его иногда напоминают марсианскую поверхность, иногда волны фиолетовых инопланетных океанов. А то космическое буйство сирени обрушивается на близко подошедшего к картине зрителя!

Детство Владимира Николаевича прошло в шахтерском поселке, в районе Донбасса. Какие сны уносили в фантастические путешествия, что за отголоски странных пейзажей аукнулись в потаенных уголках души, отозвались широкой песней? Если он писал примерно 300 картин в год, а размер одной, в среднем, один квадратный метр, то за 40 лет — это 12 тысяч квадратных метров живописи! Все это — да еще рамы, холсты, запасы красок — надо где-то хранить. И Владимир Николаевич занял все бомбоубежище. В него практически невозможно войти. Не то что спастись кому бы то ни было!

На работу художник-энтузиаст приходил самым первым; на обед, часа на четыре — с видавшим виды рюкзаком, с мольбертом — отправлялся по окрестностям. Его кисточки, краски — это снасти, приманка. Глядишь, несет свежий квадрат леса, воздуха, сини, снегов. Или цветущий луг, водную рябь. И этот день пойман им, запечатлен. В мастерской поставит другой этюд, предыдущего дня, или картину, над которой работает, — и мирно засыпает, сидя на стуле. Большой, грузный. Вдруг проснется, глянет зорко… Схватит мастихин, кисть! Что-то подправит, добавит, изменит картину мира. И опять погружается в разноцветные сны.

В отпуск он отправлялся месяца на два. С женой путешествовали по Золотому кольцу, по рекам России на туристических теплоходах. А последние несколько лет они ездили на Черное море, на турбазу в районе Лоо (недалеко от Сочи). И об этом у него — живописный, день за днем, «Дневник природы».

Когда я впервые вошел в мастерскую, то был озарен светом, придавлен тьмой… Как будто оказался на дне дикого таежного распадка! Высились скальные уступы картин и набросков, громоздились самые невероятные вещи и предметы. Повсюду глянцевитые листья растений, как будто создающие «лесную крону»; все обвито гибкими ветвями, кругом узорчатые листья, охапки сухих цветов, композиции из причудливых древесных корней; передвигаться в этих дебрях можно только по тропкам.

Противостояние чрезвычайному ведомству, которое грозными предписаниями пыталось выжить его из бомбоубежища, длилось бесконечно. Но Владимир Николаевич ко всему относился спокойно. При этом не был упертым фанатиком-одиночкой… Принимал участие в жизни местных художников, его часто звали на выставки, он заседал в жюри конкурсов, в комитетах по присуждению премий подмосковным талантам. Время от времени продавались его картины. На вырученные деньги закупал краски. Одни полотна паковал, тащил в бомбоубежище, другие поднимал на поверхность, уносил куда-то, приносил обратно. Постоянная смена пейзажей в мастерской — то овеянных зимней стужей, то охваченных буйным цветением, то пронизанных осенним увяданием — говорила о жизнеобразующем круговороте картин в природе.

Иногда Марина заходила ко мне во Дворец, в мастерскую. Мы обсуждали картины моего коллеги, особенно «черноморский период». Нам казалось, всего в них слишком много. Масляный, желтый кругляш плавал в море свекольного цвета, густые от зелени горы нарезаны ломтями, скальные обнажения с розовыми прожилками похожи на сало.

Когда у нас зашел разговор о летнем отдыхе, нам совершенно естественно захотелось оказаться именно там… На этих берегах, под этим солнцем, среди этой зелени. Я спросил Владимира Николаевича, он улыбнулся своим воспоминаниям: «На турбазе в районе Лоо вы будете как у Христа за пазухой. Я телефон дам, к кому обратиться».

Фантастически минуя суету сборов, вокзалы, поезда, — словно нырнули в его картины. Все было нам знакомо, все узнаваемо. Оказались в глубине ущелий, где пряно и возбуждающе пахло рождением и смертью. Воздух густой от испарений, все насыщено отзвуками погони, хрипами, яростными стонами, любовной мукой, борьбой за жизнь неведомых существ. Движение земных токов проистекало в корнях, иногда обнажившихся, похожих на огромные лапы, которыми деревья-великаны ступали по толстому ковру из опавших листьев, густых и спутанных трав, колючего кустарника.

Мы искали водопад в ущельях, ведущих к верховьям рек Детляжка, Беранда, Буу. Но в этом треугольнике исчезают все воспоминания… Никто из жителей Верхней Детляжки, Верхней Беранды, Верхнего Буу, — к кому мы приставали с расспросами — не видел водопад своими глазами.

«Ну да, мой брат ходил еще мальчишкой, кажется», — говорили нам.

Или: «О, мой дед о нем рассказывал, такая красота!»

А то: «Нет, вы туда не пройдете, там все заросло».

Однажды встретили дедушку с внучкой, сборщиков ежевики. Немногословный индейский вождь указал вверх по склону. Но куда идти, там непролазная чаща? Однако и правда, нашлась сильно заросшая просека. Поднялись на гребень, прошли по нему, охватывая горную котловину, и спускались по склону… Все глубже погружались в сердцевину каких-то неведомых времен. Земная твердь вставала на дыбы, клонились стволы, глянцевитые языки папоротников стекали, подобно неостывшей лаве. Надвигался противоположный склон, суживался прогал неба, смыкались кроны. И какое-то головокружение, словно нас затягивало в раструб «времени-рубки». Хрустели сухожилия секунд, трещали хитиновые покровы минут, перемалывался панцирь дней, исходили соком еще несбывшегося года. Как будто что-то обособленное от происходящего «вокруг» и «наверху» — в то же время магнитно притянутое, умноженное пестротой и многозвучием — насыщало, делало событийно-плотным тело змеи, ползущей со склона, вовлекающей нас в свое движение. Трудно дышать недвижным воздухом, плотно спрессованной бездной времен, тела покрывала липкая испарина. Прыгали по камням, перелезали через рухнувшие стволы или подлезали под ними. Многие обломлены, а то срезаны в скол, обуглены ударом молнии. Пронесшиеся бури нагромоздили завалы. Скальные клыки с розовыми и фиолетовыми прожилками, на крутые лбы камней, преграждающих путь, густо налеплен мох то совсем темно-зелеными, то красноватыми, то бирюзовыми пятнами. Марсианская поверхность валунов казалась черной, пористой, похожей на асфальт, но если наступить, мягко пружинила, сочилась влагой. Гудение насекомых, шорохи и вздохи, трепет листвы от пролетевшего и замершего ветерка… Серебристая рябь на перекатах, водяные «окна» — углубления, чаши, заключенные в гранитные «ребра» — вобрали в свои отражения мир ущелья. (В геологическом справочнике сказано, что отложения терригенного флиша — это слоистые толщи песчаников и аргиллитов, из которых сформировано большинство горных пород этих мест, — образованы в палеогеновый период, он завершился 30 миллионов лет назад. Если мысленно «распилить» ущелье, возможно ли увидеть годовые кольца… 30 миллионов годовых колец?)

И вдруг оказались прямо над водопадом!

Ручейки с глянцевитыми отблесками, как будто ленты черно-серебристой кинопленки, запечатлевшей древнюю историю этих мест, разматывались и убыстряли свой бег. Поток срывался с карниза, разбивался о скальные уступы, ниспадал каскадами. Внизу кипел под струями водобойный котел, образующий небольшое озерцо. Если вспомнить «мифы» народов Верхней Детляжки, Верхней Беранды, Верхнего Буу, — то озерцо можно представить глазом дракона, свившего кольца каменных осыпей, скальных обнажений. Он стережет глубины ущелья, пожирает память у того, кто заглянет в его око, над которым преломляется радужная завеса из брызг. Завораживало разноголосое пение вод, стук каменных лбов, с которым валуны — вот уже 30 миллионов лет, наверное? — спорят друг с другом, кто из них был раньше геологически сформирован.

Да, наша находка далека, конечно, от величайших водопадов, которыми я восхищался, например, на страницах «National Geographic». (Запомнилась работа одного фотографа: под эгидой журнала экспедиция отправилась на остров в Новой Зеландии, к затерянному в джунглях потухшему вулкану; в его жерло с плоскогорья обрушивается водопад. С зависшего вертолета фотографа на тросе опустили в бездну, он болтался едва ли не под низвергающимися потоками. Но какие потрясающие кадры!)

Зато это наш водопад! Отойдя от края, устроили дикие пляски. Радость открытия переполняла нас! Мы брызгались, бросались в каменные чаши, окунались с головой. Признавались в любви к скалам, долинам, горным перевалам, бурным рекам и водобойным котлам. Кричали на весь лес, клялись, что никогда не забудем о священной миссии верных служителей культа Аполлона! О новизне мест, радости удач! Неистощимом стремлении проникать вдаль, втягивать в орбиту эллинского мира далекие берега с неведомым населением!!

Марина углубилась в свои «Поэтические наблюдения», описывая увиденные грозные и прекрасные лики природы. С фотокамерой в чехле, закрепленном на поясе, я вернулся к карнизу. Сверху открывался вид на глубокую котловину… Раскачивались верхушки тополей, вязов, дубов; у подножий лесных патриархов вскипал прибой подлеска, темнели куртины самшитовых зарослей. Возможно, вся эта бездна времен (ну, не 30 миллионов лет, а всего 2-3 миллиона, считая с начала нынешнего, четвертичного периода)… была сброшена сюда… Сдана на хранение?

Влево и вверх уходил крутой каменистый склон, упирающийся в скальный лоб. Над ним трепетал кронами лирообразно раздвоенный вяз, он привлек мое внимание. Снизу не было видно, как же вцепились корни? Казалось, изогнутый в виде буквы «S» ствол вознесся без опоры, сам по себе. От развилки подняты вверх две «руки» — пятнистые, словно в камуфляже. Да, гордое дерево. Презрев «ботаническое» существование в толпе себе подобных, оно вырвалось на простор. Подвластно всем ветрам, низвергающимся ливням и молниям. Но ведь тем и заметно! Я решил, что смогу взобраться на скальный лоб, сделать бросок — и оказаться в развилке. Оттуда проведу уникальную фотосъемку… Что там знаменитый фотограф из «National Geographic»! (В душе мне не давали покоя его лавры.)

Однако подняться по склону до вершины скального лба не удалось. Ежевичный кустарник, шипастые плети дикого винограда сплелись в непроходимую, упругую стену — она отбрасывала прочь! От серединной части лба, пробираясь по уступам, все же оказался напротив дерева, но ниже развилки. Уперся ногой в ствол, пробуя раскачать, проверить надежность. Достаточно крепко. Сделал широкий шаг в восходящую дугу ствола… И вот я на высоте. Дерево завибрировало, даже просело вниз. От корней отвалились комья земли, сверху посыпались шелушинки, закружились листочки. Обливался потом, сердце билось учащенно. Да и от страха мутило. Навернуться отсюда… было бы, пожалуй, круто… Но не стоит думать об этом.

Пропадают отличные кадры! Надо лезть в развилку, она как раз надо мной. Оттуда и обзор лучше, и можно упереться в стволы, иначе как снимать?

Подняв руки, нащупывал за что уцепиться там, в седловине. Стволы широкие, неохватные. Попадались какие-то трухлявые корешки, мох выдирался под рукой, стебли трав были ненадежны. Правой ногой, ребром кроссовки, уперся в выступ коры. Резко вскинул тело, расширил локти, перевалился на живот. Кое-как выпрямился. От скального лба — от материка, от Большой земли — отделяло полтора метра пустоты. Как преодолеть их, когда придется возвращаться… Прыгнуть на покатую каменюку? Ладно, если взобрался сюда, как-нибудь вернусь.

Не делая лишних движений, достал из чехла и приготовил камеру. Прокручивал в голове замечательные композиции. Сейчас и так сниму, и вот так, и эдак!

Но что это?! Увидел перед собой, на серой коже ствола, то, что поразило меня.

Это были незабвенные слова.

Глубоко, очень четко они прорезаны в коре не дрогнувшей рукой. Ни время, ни заживляющая сила не смогли стереть, втянуть их в древесную плоть, сделать бледными, ничего не значащими. Для того, кто их вывел, это не сиюминутное решение. Был применен резец хорошей инструментальной стали с правильной заточкой. Чувствовался профессиональный стиль в шрифтовой композиции, в начертании букв.

Данила, я люблю тебя. Катя.

Вот что прочел на головокружительной высоте, на дрожащем, медленно выдирающемся из своей каменной родины, постепенно сползающем в бездну древесном стволе.

Вот это да… Как же была доведена Катя? Надо быть не только романтической натурой, но уметь ориентироваться на местности, пройти хотя бы минимальную подготовку скалолаза, обладать каскадерской точностью при исполнении трюков, навыками циркового воздушного гимнаста. Загодя подготовить инструмент, продумать шрифтовую композицию.

Да кто увидит ее здесь, эту надпись? К кому она обращена?!

А вдруг эти слова были последними, перед тем как… Я с опаской глянул вниз. Голова у меня закружилась, что ли? Ощущалось какое-то движение. Змей ущелья скалил замшелые клыки, свивал кольца, пестрые от оттенков зелени, охватывал пространство, сжимал его хвостом из осыпей, бурелома, нагромождения камней. Прикрывал око-озерцо радужным ореолом, а то слепил блеском вод, когда брызги сносило завихрениями.

Но что мне Катя и Данила? Это, в общем, их личное дело.

Пусть они идут по своим путям-дорогам. Хорошо, если их судьбы соединены, впереди долгие годы, которые проведут вместе.

У меня оставались мгновения, чтобы поймать в кадр древнее ущелье, переливы клубящихся вод и времен. Не это ли нагромождение серых доминошных глыб, сваленных как попало гигантами после оконченной игры, зеленые руки-ветви, гибкие тела растений, стволы с зашифрованным кодом земной жизни… и скалы, и долины, и горные перевалы, и бурные реки… с самого моего рождения спроецированы, направлены в меня, подобно сонму проплывающих миражей из горных храмов и лесных замков? Почему я люблю тропы, уводящие в замершую шахматную композицию из причудливых фигур, расставленных на темно-зеленых, золотисто-охристых, снежно-белых клетках времен года, почему мое сердце готово вырваться из груди, пролететь над всеми горными кряжами, когда, взобравшись из последних сил на вершину, вспоминаю грозное величие застывших валов, когда-то вздымавшихся в снах?! Что за странная вязь пройденных дорог и тропок привела меня во Дворец «Импульс»? Я познакомился с Владимиром Николаевичем, с миром в его душе, где

и сверкающие снегами подмосковные просторы,

и дивная украинская ночь,

и марсианские пейзажи,

и волны инопланетных океанов,

и космическое буйство сирени

так щедро, не жалея красок, выплеснул на своих полотнах.

А на каких бурных жизненных переправах мы повстречались с Мариной? Но нет, ведь не могли не встретиться… За годы до нашей встречи, за несколько тысяч километров, разделявшие нас, — моя первая книга, так случилось, была напечатана в типографии родного Марининого города, в Дзержинске (Нижегородской области). Марина работала в библиотеке, много раз за день пробегала мимо полки, где среди новинок был и мой опус… С нелепым и претенциозным, стоит заметить, названием. «Надо быть законченным идиотом и придурком, чтобы так озаглавить книгу», — думала моя будущая избранница. И она не читала ее, конечно, даже в руки никогда не брала.

Сейчас она сидит у мчащихся потоков, пишет стихи. И так ничего не замечает вокруг… А тут голоса ущелья, гул падающих вод, стук каменных лбов. До нее не докричаться, не посоветоваться. (Не позвать на помощь, если что.)

Как мне составить «ответный меморандум», дать наш ответ Кате и Даниле?

Что вырезать, чтобы осталось… ну, не на века же? Ладно, пусть на годы. (Опять претенциозность, никак не могу от нее избавиться.) У меня отличный экспедиционный нож с набором инструментов. Надо передать что-то простое, понятное потомкам.

Марина, я люблю тебя.

Но ведь я еще и жить не могу без Байкала! Да, если упомянуть, что я люблю величайшее пресноводное озеро планеты, это будет основательно, как-то серьезно, вдумЧИВО.

Но почему я люблю Байкал? Ведь это он, на самом деле, любит меня! К чему его красота, мерцающие тайными знамениями волны, когда закаты полыхают, словно Откровение, пролившееся кровоточащим пурпуром из высших Сфер? Это ведь — я должен увидеть! И почувствовать свою ничтожность, и обомлеть от щедрости, рассыпанной милосердной Рукой, и встать вровень с громоздящимися валами, горными кряжами-великанами, закатами в полнеба. Я несу эти дары и, насколько это возможно, стараюсь передать в будущее.

Но сколько пафоса, напыщенности!

Я-то вишу на дереве, оно чуть что оборвется. Значит, нож! Выдвинул лезвие, наметил надпись, прикинул высоту букв… Острие вбито в кору.

Моя рука отброшена упругой силой!

Сверху посыпался древесный мусор, закружился какой-то прах. Повеяло полдневным полевым духом льняного масла для живописи, сосновой крепостью скипидара, кипарисовым ароматом лака. Зыбкое равновесие окружающего вдруг сотряслось… Это было покашливание!

Проснувшийся великан пробовал голос. О, да это Владимир Николаевич в нашей мастерской!

— Э-э… кто там вошкается? Ты чего мои картины портишь?!

— А-а-а! — закричал что есть сил. — Владимир Николаевич! Это я, ваш художник. У меня большие проблемы, помогите!

— Не хочу слышать ни про какие проблемы, — хмуро проворчали сверху. — Сколько я тебя учил! Ты что, не можешь сказать, мол… так и так, у тебя появилась возможность проявить свои самые лучшие качества?

Я еще должен реверансы делать! Но придется потрафить мастеру: — Владимир Николаевич у НАС С ВАМИ появилась отличная возможность проявить НАШИ самые лучшие качества. Я в какой-то вашей картине «черноморского периода» завис. Здесь дерево, оно сползает, сейчас рухнет в водопад!

— А зачем туда полез? Кто тебя просил?! Еще ножиком что-то тыкает.

Мы переговаривались, как в какой-то «трубе». («Трубой» еще называют мобильный телефон, но к нашему общению это не имело отношения. Культурологической подоплекой этого можно назвать так называемую «комьюникейшен тьюб» — образ, который использовал Соловьев в «Ассе».)

— Но вы сами послали нас на турбазу. Говорили, нам тут как у Христа за пазухой!

— Хм, ну… А картина-то какая?

— Да ущелье, камни, озерцо внизу. Нет, все красиво, конечно. И композиция выверена, и цветовое решение насыщено. Есть атмосфера, передано настроение художника. А высота здесь, кстати, приличная. Я долго не продержусь!

— Но мне ее найти надо, краски подобрать. Ты сиди там, не дергайся. Да не вздумай ножиком шуровать, холст прорежешь!

Сиди не сиди, а прекрасные виды пропадают! Осторожно настроил камеру, включил автоматический режим, снимал очередями. Ловил ускользающие мгновения, был на вершине… или, правильнее, на дереве счастья? Трепетал от ужаса. Спешил до последней капли впитать ощущение сиюминутности, зыбкое чувство красоты.

Но вот пришла целесообразность, сила единения, стягивающая расползающиеся фрагменты. Они приобрели осмысленность, внутренний настрой, убеждение. Художник взял в руки кисть, палитру, мастихин. Мир перестал сползать в бездну, к безумию. Неужели по живописным разводам льняного масла, сосновому духу скипидара, аромату кипарисового лака — я сделаю шаг? Обрету Большую землю, материк? Так и было. Спасибо Владимиру Николаевичу, он исполнил миссию художника. И вновь, как это делал всегда, предавшись разноцветным снам, мирно задремал.

Марина, присев на поваленный ствол, — прямо как Арсеньев, исследователь Приморского края, — склонилась над своим «Поэтическим дневником». Где бродит ее Дерсу Узала, что с ним? (Эта сцена: то, как она самозабвенно писала, — а Арсеньев в любых обстоятельствах не прерывал свой дневник — напомнила киноэпопею Окино Куросавы «Дерсу Узала», 1985 год.)

— Ты где был? — она возвращалась из своего «поэтического далека». — Я уже думала тебя искать.

Очень приятно. А ведь я общался с Голосами, связывающими нас во Вселенной.

— Фотографировал там все. Такие кадры нащелкал!

— Я переживала. Запропастился куда-то.

— Ну да, я придумал отличное название для своего нового романа.

— О, конечно! Ты уже придумал как-то… название для своей первой книги…

Ну и что, ведь оно, название, притянуло нас, связало во Вселенной.

— Ну, я придумал… «Нижнее белье героев». Как тебе?

— Потрясающе! Вся читающая публика бросится скупать твое произведение!

— А что ты думаешь? Ты хоть знаешь, куда космонавты — а ведь они, по сути, герои — девают свое загрязнившееся белье?! Стирают его, что ли, там, в невесомости? На космической станции, когда по полгода, а то и год летают?! Нет! Сбрасывают над просторами Атлантического океана.

— Никогда об этом не задумывалась.

— Вот! А например, какие-нибудь юные романтические сердца… ну, допустим, Катя и Данила, плывут на атлантическом лайнере…

— Кто это, Катя и Данила?

— Неважно, ты их не знаешь. Они плывут и видят чиркнувшую по небу звезду. Загадывают желание. Они верят, что в жизни у них сбудутся самые невероятные мечты. А это, вспыхнувшая звезда — на самом деле контейнер с загрязнившимся бельем. Он сгорает в плотных слоях атмосферы, от него остается феерические искрящийся, гаснущий след. Теперь понятно?

— …?

— Хорошо. Тогда у меня есть другое название.

— _?!

— «Штиблеты Бандераса». Ну как, подойдет?

* * *

«Какой-то ты странный. Не такой как все», — сказала мне учительница литературы на вершине холма в местности Могойта. Под неоглядным и трепетным, просвечивающим бирюзой куполом бурятских небес, прокаленных солнцем, кружилась голова. Ветер налетал порывами, трепал ковыльные гривы, взбегающие из долины, — она простиралась в знойном мареве, в дымке коричневатой пыли, а когда порыв утихал, продолжалось волнение — и шелест трав, и стрекот кузнечиков — будто стремилась отбегающая волна. Или, казалось, это шуршание и блеск происходили от неумолимого круговращения какого-то прозрачного змея, струящего жар стеклянной чешуи, вьющего коричневатые кольца магнитной ленты, в которой скользили отражения то коленей учительницы, таинственно сведенные нераскрытой книгой, — как у молодой Варлей в «Вие», когда Хома впервые видит павшую в травах панночку вместо ужасной ведьмы, — то рдеющие пятна на ее скулах, то лукавые искорки, блеснувшие из-под ресниц. С замедленностью движений, повторяющих степное дыхание — и налетающий ветер, и струящуюся тишину, — она застегивала пуговицу клетчатой рубашки на груди, поправляла юбку, отводила пряди рассыпавшихся волос.

…В тот июньский день мы лежали на холме. Мы — это наш небольшой отряд, сборная из параллельных девятых классов. Отсюда, с господствующей вершины, нам было удобно следить за масштабной баталией, что развертывалась в долине. Там шла военно-спортивная эстафета «Орленок». Команды школ нашего Улан-Удэ — и команда нашей школы, разумеется, — соревновались между собой. Всем руководили настоящие военные из частей, которые шефствовали над школами. Ребята собирали и разбирали автомат Калашникова, стреляли из мелкашки, метали гранаты, преодолевали полосу препятствий, бежали по пересеченной местности в невообразимых ватных халатах (вроде басмачей из «Белого солнца пустыни»), уходя от преследования хорошо обученными пограничными овчарками.

В вышине со стрекотом кружил биплан аэроклуба, расставляя в небесных прописях наклонные штрихи парашютистов. Они тут же раскрывали над собой одуванчиковые полусферы, были уносимы за дальнюю гряду холмов, где представлялся рай для парашютистов, где мягкие поля подобны пуху, смягчающему приземление смельчаков-воздухоплавателей. Издалека доносились и переливы какой-то песни — ее транслировали из военного автофургона, — и перещелк винтовочных «семечек», и раскатистое «ур-ра-а!», когда команды шли стенка на стенку в рукопашную, и лай одуревших собак. Мы держали ухо востро, боялись пропустить пение сигнальной трубы. Специально оставленный в самой гуще событий горнист передавал нам зашифрованные сообщения, исполняя первые такты известных битловских мелодий. И наш отряд постепенно таял…

Время от времени кто-нибудь из ребят или девчонок срывался с места, бежал вниз со всех ног на смену тому, кто был загнан и измотан на этапах. Фигурка бегущего ныряла в разнотравье, пока не исчезала, словно поглощенная серебристой воронкой, втянутая в глотку зовущей трубы. (Надо сказать, в этом заключалась «военная хитрость», придуманная нашим военруком. Участники, отдавшие все силы в борьбе, подменялись свежими бегунами и метателями из нашего отряда, до времени скрытого, находящегося в резерве.)

Пока мы не остались одни с учительницей…

Осталось ощущение этих холмов, нагретых солнцем… и ее горячего, под легкими одеждами, волнующего тела; горьковатого, от степных ветров, запаха ее кожи. Ведь я подмял ее — и сопротивляющуюся, и невольно поддавшуюся, припавшую ко мне — спасая от надвигающейся (правильнее, от летящей) опасности. Прямо на нас, в кружении купола-колеса с бирюзовыми клиньями, со страшным свистом и матерщиной, низвергнутым с небес ангелом падал парашютист! На рифленой подошве его ботинок блестели трезубцы подковок, он был перекрещен ремнями, в черном шишкастом шлеме и напяленных, скрывающих половину лица, бликующих багровыми отблесками очках-«консервах». Воздухоплаватель дергался марионеткой на своих стропах, пытался что-то отрегулировать… А я?! В тот момент бросился на нее, накрыл собой. (Была невыносима нарастающая лавина его рева, изрыгаемого, от самого нутра, ужасного мата; и это нельзя было допустить, по моему мнению, до нежного слуха учительницы литературы.)

Однако незадачливого парашютиста потянуло в сторону, на склон, куда он мягко тюкнулся, покатился кубарем, увлекаемый несмирившимся, огромным и смятым шелковым цветком парашюта.

— …Какой-то ты странный, — сказала учительница. — Вспомнить хотя бы твое сочинение! Что, забыл?!

Нет, не забыл, конечно. Речь шла об «итоговом» сочинении, имевшем важный гриф «министерское» (якобы комиссия «из министерства» проверяла опусы учащихся). Но к чему вспоминать полет моего творческого воображения?

— Мне пришлось за тебя переписывать. — Она глубоко вздохнула. — Вам была предложена свободная тема. Например, какие качества мы можем перенять сегодня от комсомольцев-героев на основе литературных произведений?

«Ничего себе, свободная тема! Другой-то ведь и не было», — подумал я про себя.

— А ты рассматриваешь песню

«Орленок, орленок, взлети выше солнца»

с точки зрения зашифрованных в ней отголосков библейских событий. Берешь за основу, действительно, загадочную фразу в тексте: «На помощь спешат комсомольцы-орлята, и жизнь возвратится ко мне».

Да, кто мог знать, что жизнь возвратится к Нему после смерти, предвидеть Свое Воскресение?

И сопка у тебя, от которой «гремучей гранатой солдат отмело»,

это Голгофа,

и «навеки умолкли веселые хлопцы» -

это отрекшиеся Апостолы,

и «лети на станицу, родимой расскажешь» -

это значит передай Богоматери, что меня распнут,

и «сына вели на расстрел» -

это Сына Человечьего ведут на Голгофу.

— Ну конечно, — подхватил я. — А в словах «У власти орлиной орлят миллионы и ими гордится страна» скрыта мысль о том, что

у Церкви огромное количество последователей

и героев-подвижников, которыми она прирастает,

но где же мой Орел, возносящийся к солнцу — ведь это знак Вознесения?

«Орел, — писал я новеллистически, — это символ души, которая ищет Бога. Такое толкование основано на раннем представлении, что якобы орел, в отличие от других птиц, летая вблизи солнца и окунаясь в воду, периодически обновляет свое оперение и возвращает себе молодость».

— Ты еще вспомни то место, — улыбнулась учительница, — где приводишь пример упомянутой в тексте гранаты — взрывного снаряда, разумеется. Но, в переносном смысле, рассуждаешь о плоде гранатового дерева, как о «традиционном символе Воскресения, указывающем на Христа как на Спасителя мира. Гранат считается символом жизни. Согласно легенде, ковчег Ноя освещался гранатом. Гранат родом из Азии, это один из самых первых фруктов, употребляемых человеком. Есть мнение, что хвостик на вершине граната стал прообразом королевской короны.

— Да, но… — удивился я.

— А ты как думал? — опередила меня учительница. — Мне пришлось переписать и подменить твое «сочинение» самым обыкновенным образцом, тем, что входит в программу. Ведь ты не представляешь, что могло быть! — Ее глаза с голубоватым отблеском соцветий ая-ганги округлились. — Тебя бы выперли из комсомола поганой метлой! Тоже мне, «сочинитель» нашелся, — добавила с ехидством. — Не забывай, на дворе

тысяча девятьсот семьдесят девятый год,

комсомол в расцвете могучих сил! А время такого «странного» и «неудобоваримого» поколения, какими являетесь вы, девятиклассники, еще не пришло. Вы стоите на пороге открытий, что вам предстоят, — с известной долей пафоса заключила моя наставница.

— Да что вы знаете о моем поколении?! — воскликнул с жаром. — Как можете судить? Когда железный звук от царапины по днищу едва не вскипевшего ядерного котла разорвал тишину в мире 30 октября 1962 года, в 3 часа утра по вашингтонскому времени! Это произошло на глубине примерно 12 метров в Карибском море, в 300 милях северо-восточнее пролива Кайкос. Рамочная антенна, возвышающаяся над рубкой советской подводной лодки «Б***», процарапала брюхо американского эсминца, когда лодка шла на погружение. Американец промолотил над ней винтами буквально в считанных метрах.

…Я имел в виду события, можно сказать, ознаменовавшие собой пик Карибского кризиса. «Б***» и еще три советские подводные лодки, направленные в качестве передового отряда к берегам Кубы, оказались внутри 500-мильной зоны американской военно-морской блокады, объявленной президентом Кеннеди, чтобы «остановить процесс размещения баллистических ракет на Кубе», о чем он заявил в обращении к нации 22 октября. В ответ Хрущев передал, что если американцы остановят и подвергнут досмотру хоть одно советское судно, это будет рассмотрено как нарушение международных соглашений и акт агрессии. В подобном случае, пригрозил советский лидер, он даст своим подводникам приказ топить американские корабли.

В этот район была стянута почти вся Атлантическая поисково-ударная группировка ВМС США. В частности, над «Б***» кружило три эсминца, прикрываемые авианосцем, самолет с которого каждые 15 минут совершал на малой высоте проход над лодкой, кроме того, пространство бороздили вертолеты, оснащенные погружаемым в море и буксируемым гидролокатором.

Бригада из четырех советских подводных лодок действовала разрозненно, связи между ними не было. Из-за сверхсекретности операции радиообмен с Главным штабом ВМФ практически не осуществлялся. Последний раз, 24 октября, из штаба было передано предупреждение, распространенное американцами (и перехваченное нашей разведкой), в котором говорилось, что корабли противолодочного заграждения ВМС США будут сбрасывать глубинные сигнальные заряды, чтобы заставить советские лодки всплыть и идентифицировать себя, причем всплывать надо курсом на восток, подтверждая тем самым понимание сигнала.

На борту «Б***» в качестве вооружения была установлена торпеда с ядерной боевой частью в 15 килотонн тактической мощности. Вполне достаточно, чтобы при подводном — либо надводном взрыве — уничтожить все живое в радиусе 10 миль. На командира была возложена вся ответственность за применение этого «специального боевого элемента».

Ответственность за начало мировой войны.

— я родился в марте 1963-го, — завершил я исторический экскурс. — И, значит, на момент пика Карибского кризиса в октябре 1962-го был пятимесячным плодом, трепыхался в околоплодных материнских водах — что, по сути, едины с Мировым океаном. Зловещее царапанье антенны по днищу эсминца могло стать последним отзвуком в планетарной сфере моего пятимесячного существования. А в метафизическом смысле — эта царапина пробороздила памятную мету на судьбе моего поколения, особо трагически воспринимающего ответственность за судьбы мира, — как свое личное, вошедшее в плоть и кровь.

— О! твои губы имеют форму «лук Амура»… — проговорила она с тихим смущением, глубоко придыхая. — Сколько баб будут сохнуть по ним!

— «Обойдется без марципанов цыганская свадьба!» — крикнул я уже на бегу, как бы зачерпнув эту фразу — в переносном смысле — из пространств, куда гнал меня ветер, подталкивающий в спину, а напрямую — из книги замечательного белорусского писателя Владимира Короткевича «Дикая охота короля Стаха» (по ней снят прекрасный фильм, потрясший мое воображение). Вдали пела труба… Я чуть было не проспал сигнал к своему выходу на орбиту «Орленка», рассиропился с неуместными чувствами!

И «дикая охота» ветров, тревожная песнь ковылей, пыль, взвихренная над ними, — все это настигло, пронзило меня стрелой кочевника, пущенной из неведомого далека, и наполнило грудь и сердце билось в ритме погони. Я слетел с холма, скатился с одного увала, с другого, — рассек камышовую чащу, — затем продирался через кустарник, осиновый подлесок. По определенным ориентирам надо было держать точное направление, чтобы в нужном месте и вовремя подсоединиться к линии эстафеты — заменить бегуна нашей команды на последнем, решающем этапе.

Но рукава небольшой речки будто расплелись передо мной… Бросался вброд через одно русло, другое. Преследовала отчаянная мысль, что где-то мог сбиться с пути, пропустить отрезок, на котором должен подменить товарища. Однако, все сошлось одномоментно! Нарастал шум и треск, как будто чудовищные единороги ломились справа и слева от меня. Я понимал, что это было: ведь и военруки других школ, наши соперники, взяли на вооружение ту же тактику! Еще трое ребят выбежали на дорогу, вьющуюся в березняке; мы расхватали появившихся «своих» лидеров — сорвали с них нагрудные номера, отобрали эстафетные палочки, — это были учебные гранаты, муляж настоящих. Паренек из нашей команды крикнул мне вслед, на сколько мы отстаем. Спасти положение могу только я — мне предстоит обогнать и такую-то школу, и такую-то, и такую-то…

Вложив все силы в бег, упорно подтягивал за серую нитку дороги спины бегущих впереди: обходил одного соперника за другим! Сердце било в грудь….и звон в ушах от этого отдавался на весь мир… Но что я видел? Все слилось в ползущую мимо змею пестрой листвы, деревьев, каких-то бесконечных кустов. А затем пропали все звуки, даже сердце, лупившее в груди, будто смолкло; наступила странная «невесомость». Дорога сузилась в блестящую «трубу», по ее стенкам скользили искаженные лица, немо разевающие рты… Я выбежал на широкую поляну, где заканчивалась эстафета, впереди пульсировала ярко-красная финишная лента.

Пламенеющее море обрушилось, объяло и закружило. Шум, крики, голоса — звук дан на полную мощность! Ребята качали и тормошили меня, но пальцы сведены судорогой, даже ребристую гранату невозможно отнять. Миг моей славы и торжества схлынул, отбежавшая волна унесла всех в море других событий.

Жуткая сила скрутила в три погибели, бросила на колени. Оказалось, я находился совсем рядом с военным радио-фургоном, развернувшем исполинские колонки, в которых грохотала какая-то песня. Постепенно рассеялась пелена, вернулась реаль ность окружающего. По злой иронии судьбы, в этот момент надрывался Александр Градский, вопил нечеловеческим голосом:

«Первый тайм мы уже отыграли,

но одно лишь сумели понять…».

Какой «первый тайм»? Что «мы уже отыграли»? Лично я еще ничего не сумел поНЯТЬ.

Как молоды мы были, как молоды мы были, как молоды мы!

Колонки трещали по швам, катили неподъемные камни слов.

Я рухнул на спину. Граната, выточенная умельцами авиазавода, — можно сказать, в каком-то «сувенирном» исполнении! — откатилась в сторону.

Бирюзовое небо Бурятии опрокинулось на меня.

Да это цвет рамы велосипеда «Орленок»!

…На этой надежной машине я наматывал километры по Баргузинскому тракту, колесил по лесным тропинкам, поднимался на горные кручи, бросался вниз по выветренным до залысин склонам хребта Улан-Бургасы — каменное, заросшее таежными дебрями туловище этого дракона объяло долину, где тихо спал под одеялом тополиного пуха мой Улан-Удэ. От дикой тряски зубы выбивали морзянку, пальцы на руле сводило до судорог. Но мой «Орленок» был еще и своего рода «амфибией»: на нем, вздымая стеклянно-переливающиеся плавники и хвосты из брызг словно взыгравшей в тихой протоке сказочной рыбы, я вспарывал водные артерии Селенги, пронизывающие остров Комсомольский. Изо всех сил молотил педалями… Вода скрывала руль, доходила до груди, колеса вязли в илистом дне. Я вел, толкал под водой машину, и выкатывал — сверкающий хром, солнечные спицы, бирюзовая рама! — под восторженные аплодисменты дачно-шашлычных отдыхающих, спасовавших на своих «Жигулях» и «Москвичах» перед водными преградами, оставшимися на том берегу. Добравшись до дальних островов, плавал до озноба, загорал до малинового, почти как у раскаленной печной заслонки, свечения. Зажигал костры, представляя себя индейским воином — «Текумзе», «Оцеолой», «Виннету» — после того как насмотрелся в детстве знаменитых фильмов (киностудии DEFA, ГДР) с Гойко Митичем в главной роли.

Не знаю, почему никто не забрал у меня эту гранату, что была у нас в забеге «эстафетной палочкой»? Или командиры наши забыли про нее, или я нарочно скрыл, спрятал ее у себя? Просто хотелось, чтобы она осталась на память… Ведь выглядела совсем «как настоящая». И потом долгое время хранилась на даче, в сарайчике, где-то на полке, среди обычных садово-дачных вещей.

Но именно это привело к трагическим последствиям.

Там же, в сарае на даче, на одну ночь, как думал, оставил свой прекрасный велосипед, своего «Орленка». Но забрать сразу не получилось, что-то пошло не так. В одну из ночей попытались залезть в наш дом — так и эдак сбивали замок, однако не вышло. Вскрыть же сарай ничего не стоило… И велосипед увели! Горе мое было безмерно.

Но вот чем обернулась эта история…

Ограбить дачу хотел один местный наркоман, и он увел велосипед. Зачем-то прихватил с полки «эстафетную» гранату. Отправился на моем «Орленке» навестить свои тайные плантации конопли куда-то в тугнуйские степи, в Мухоршибирский район. Но там была устроена милицейская засада. Неизвестно, кем возомнил себя этот парень, какие образы возникли в дыму забвения, который, видно, наполнял его бедовую голову. На приказ милиционеров остановиться, он выхватил гранату-муляж… Очень похожую на настоящую. И

выстрел грянул, пуля летит,

мой дружок в бурьяне неживой лежит.

Я имею в виду моего двухколесного друга. След его затерялся где-то посреди неоглядных бурятских степей. Прекрасные светоотражатели повыклевали вороны, проржавела омытая дождями рама, в лопнувшей камере поселилась змея. В тихих лощинах, где от небес — в выжженные травы — и обратно — неспешно переползает, с каким-то странным шуршанием и стрекотом (словно перебирая рассыпанные у корней часовые шестеренки, какие-то тончайшие механизмы времени) прозрачный змей, в жаре стеклянной чешуи вьющий коричневатые кольца.

* * *

В середине лета мы путешествуем с Мариной в бескрайней Окской пойме, наблюдая приметы бывшего здесь когда-то райского сада, окольцованного древней Окой-Океаном. Но вот август забрасывает свою золотую блесну… Гудит железнодорожная леска транссибирского пути, наматывается на спининговую катушку, тянет меня, как пойманного хариуса, в родной Улан-Удэ. В который раз отправляюсь в одиночный поход на берега Байкала в поисках загадочных «часовых камней». Мой отец и его друзья, ветераны-туристы, проверяют мое снаряжение, дают что-то вроде «наставлений ловцу, входящему в лес» — из творчески переосмысленного, с учетом местных условий, наследия Николая Рериха. Я пью вместе с ними чай моей родины и воспоминания о детстве, когда составлял списки необходимого в путешествии: «нож, спички, фонарик, чай, сухари», рисовал карты какой-то неведомой местности. (Хаотичное нагромождение цветовых пятен, извилистых линий — это болотистые низины, многотуловые отроги хребтов, бурные реки. Они окружали волшебную страну, бывшую в моем воображении, куда непременно хотел добраться.) Мои отцы-командиры, адепты организованного туризма, на своей шкуре испытали, что даже в спланированном до мелочей и расписанном по часам маршруте у суровых байкальских стихий припасена такая pampero, после которой остается благодарить только высшие силы и службу спасения, если удастся без происшествий выбраться из «незаселенки». (Pampero в переводе с испанского — «ветер из пампы». Это принятое у туристов — именно почему-то в Бурятии — эмоциональное описание несовместимых с продолжением похода — а то и жизнью — ужасающих состояний природы.) Потому они с сомнением относятся к моему бродяжничеству где попало в поисках, по их словам, «зеленых человечков». Это может завести меня слишком далеко!

Но что со мной поделать? В головах прирожденных путешественников заложена особая навигация, как бы вид с высоты птичьего полета… Это память о воздушных путях, пунктиры которых давным-давно были прочерчены над первобытными просторами, куда первыми пришли те, от кого берет начало род туристов. Потому и говорят так, «уметь читать карту» — это обладать пространственным воображением.

Автобус стартует в семь утра. В шесть стою на пороге нашей квартиры, рюкзак нагружен выше головы. Отец толкает в плечо: «Пошел!» Бросаюсь парашютистом, лечу над просторами Бурятии. Да, я изучил эти места на спутниковых картах, а еще раньше на обычных географических, на туристических схемах. Но есть мифологическая праоснова, скрытый за видимым ландшафтом подтекст… (как пишет Марина в одном стихотворении, так сквозь воду в солнечном сиянье проступает золотое дно)… Потому узнаваема подспудно хранимая покатость увалов, зеленое марево сопок, янтарные медальоны озер, малахитовые прожилки рек. Меня закручивают ветра, я брошен в кипяток Байкала! Трещит катушка моего спиннинга, натянута леска, серебристые молнии хариусов, выхваченные из глубин, чертят мгновенные знаки. Что за код бывшего когда-то безмерного счастья зашифрован в них? От одного знака к другому, от костра к костру, какую страну ищет путешественник, какой вход в тайную долину? Почему, как только зажжешь костер, вдруг, через какое-то время, в черноте окружающей ночи вспыхивает далекая огненная точка, мерцает на другом берегу… Возможно, эта цепочка огней непрерывна до того самого костра, зажженного первым туристом? Он-то знал тот край, где чуткие олени выходят из чащобы к берегам рек, в озерах полно рыбы, на оперении ширококрылой птицы, парящей над гладью вод, играет зоЛОТО И сИНЬ.

Я же тяну нить маршрута на склоны хребтов, на обширные плоскостины горных плато. Если расчеты верны, все сложится удачно, — то повезет, возможно, найти «часовые камни». В этих сооружениях (мегалитического типа), созданных неизвестными хронометристами, так же, как и в обычном ныне часовом механизме — в наручных часах, например, — расставленные камни были предназначены, на мой взгляд, принять на себя разрушающий ход времен, обеспечить точность и плавность временной поступи. Ныне «часовые камни» почти стерты, разрушены от ветров и эрозии, погружены в беспробудный сон. Вросли в землю, оплетены травами, скрыты подлеском. И нынешние времена, надо сказать, стабильными не назовешь.

Фотографирую находки с окружающих возвышенностей, забравшись на высокие деревья, соорудив из шестов исполинскую треногу, а то используя гелиевый шар и автоматическую камеру. Потом всю зиму, до начала следующего сезона, обрабатываю собранный материал. Справиться с огромным массивом не удается, не хватает знаний, мне помогают ребята из клуба «Геопоиск» в Новосибирске, с которыми переписываюсь. В условных, конечно, геометрических фигурах из моих камней просматривается отдаленное сходство с китайскими иероглифами. Это одна из теорий, по которой иероглифы «рю», «цзя», «Шэнь», «ё», «юнь», «чжи», «му», «фэн», «тянь», «го» — те, что мне удалось расшифровать, — имеют связь с определенным выражением лиц и причесок более восьми тысяч воинов так называемой Терракотовой армии в раскопках под Суанем.

И наши путешествия, и мои исследования требуют фантастических затрат! Где найти дополнительную работу, чтобы делать ее удаленно, неплохо получая при этом?

Одну зиму, показавшуюся бесконечной, пришлось редактировать женские романы.

Их поток в издательство, где устроилась наша «однорюмочница» и «одноконфетница» по Литературному институту, был неиссякаем. Как только жительнице какого-нибудь Медвежьегонска, Лисьенорска или Бобровозапрудинска приходила в голову счастливая мысль поведать миру о своих переживаниях, к ней прилетал Ангел индийского кино и подливал ложечку «волшебного дурмана» (или «колдовского снадобья») в ее «оригинальный рецепт». И вот — готов «роман». В нем бедная и невзрачная (это в начале, ближе к середине она превращается в «хрупкое белокурое создание») научная сотрудница (врач, следователь) «волею судьбы»: а) оказывается в Москве; б) в «небольшом уютном городке, затерянном где-то на побережье». С ней происходят невероятные события, причиной чего «высокий широкоплечий блондин с голубыми глазами», который шагает «уверенной походкой к черному «Бентли»». (Если разыгрывается «приморский вариант», этот тип идет «по песчаному пляжу в кружевной пене прибоя», он «чему-то» улыбается, в его «больших голубых глазах отражается небо».) Иногда, правда, сам роковой герой с «волевым подбородком и орлиным взглядом» вдруг обрушивается как снег на голову в заштатный НИИ, забытую богом поликлинику, зачуханный райотдел. Он тут же «пробивает по базе» местных чиновников, сросшихся с мафией, сметает их с пути. Разрушает злые козни, распутывает интриги. Испытав «нечеловеческие страдания» в «мрачных глубинах» «ломкой психики», героиня наконец-то решается отдаться ему. «Сгорая от страсти она падает в его объятия».

Хорошо бы они заснули после этого, нарожали детей, остепенились. Куда там! В следующей рукописи этот же «широкоплечий» Голлем на глиняных ногах (а может, Глиняный парень, если обратиться к русским сказкам) «случайно» сталкивается с героиней в «роскошном офисе». А то «у его ног плескалось море», «ветер ласкал золотистые кудри».

«Он великолепно сложен, как Аполлон, — подумала она, задумчиво играя прядью белокурых волос. Ее грудь бурно вздымалась».

«А годы несутся, словно конь».

«Время, злой палач!»

В этих текстах, слепленных из женских представлений «вообще» о чем бы то ни было, я старался ничего не менять, будь то рецепт салата «Цезарь» или устройство Вселенной. Но персонаж, что всегда «оставляет после себя смутное ощущение чего-то радостного», откуда он взялся? Так и родился, что ли, «в отлично сидящем костюме, подчеркивающем все мужские выпуклости его мускулистой фигуры», сразу оказался за столом «шикарного офиса», «шикарного ресторана», за рулем «шикарной иномарки»? Как его выпустить в мир без прошлого, без судьбы, без мамы и папы в конце-концов? Приходилось добавлять реальные черты, придумывать случаи из жизни, упоминать о родителях, детских впечатлениях, друзьях во дворе. Вольно или невольно переносил на него свои личные качества, наделял своей историей.

А зима длилась и длилась. Я постоянно болел почему-то. Заветы, данные моими опытными туристами, которые я выполнял: велосипед всю зиму, гимнастика в саду, отвары полезных трав, — все оказалось бессильным перед внезапной простудой, каким-то особо коварным гриппом, привязавшимися болячками. То и дело сидел дома, и значит, брал еще больше редактуры, чему поначалу даже радовался. Но тем быстрее защитные силы покидали меня, иммунитет «полностью растворялся», видно, в холодных «голубых глазах» глиняных истуканов, которым отдавал свою жизнь, прошлое, судьбу. Более восьми тысяч терракотовых воинов, о которых я размышлял, — с ними император Цинь Шихуанди (в 210-209 гг. до н. э.) отправился в загробное путешествие (это были лучники, пехотинцы и всадники, каждый имел свои уникальные отличия и особое выражение лица), — странным образом трансформировались при болезненной «температуре плавления»… Вдруг превращались в блестящих глазурью расписных красавцев! Высокие и стройные, широкоплечие, златокудрые, голубоглазые. Они маршировали в моем горячечном бреду, готовые окружить и смять, втоптать в прах.

Крушил им головы молотком, гонялся за ними в чащобах бессмысленности, по страницам и абзацам, с редакторским карандашом, представляя его мачете или даже бензопилой. Безжалостно вычеркивал, выдирал с корнем сорняки, вырубал целые куски.

Но, какая масштабность в том, что внес исправления в десяток рукописей? У этого молодца от девяти до ста жизней, он продолжал покорять женские сердца, «широко и открыто улыбаясь» с ярких обложек в переполненных подмосковных электричках, в набитых вагонах метро. Девушки и женщины отдавались ему, забываясь в иллюзорных и надуманных объятиях.

Да пусть будут эти книжки, если они дают кому-то хоть малое ощущение счастья! Но когда это чтиво становится основополагающим, когда его вперехлест — с телеэкранов, особенно?! Используя представления о чем-либо «вообще» (исключая конкретную собственную выгоду, конечно), генерал крадет из казны миллионы. Разоблаченный и обесчещенный, пускает ли он себе пулю в лоб из служебного пистолета, пока его еще не отобрали? Нет! «Хитро усмехается в усы»… «Ну, вы же понимаете. Волею судьбы я оказался в Москве. Со мной произошли невероятные события!»

Я только болел от этого, не в силах что-либо изменить. Потом мне подвернулась тяжелая работа — оформлять и монтировать выставки, платили хорошо. Тут уж было не до того, чтобы валяться и просиживать дома.

К лету у нас были деньги на путешествия. Но у Марины отпуск только в августе. Как мы решили, я отправился на Байкал в июле, прошел свой маршрут. Трудно сказать о каждом походе, удачный он или нет. Что-то получается, как намечено, что-то приходится менять на ходу, по обстоятельствам.

Затем вернулся в Москву. Август полыхал вовсю, мы поехали в Дзержинск, что на Оке, родной город Марины. И вновь — наш путь на берега Клязьмы. В районе Сеймы, где Клязьма расплетается на множество проток перед впадением в Оку, в деревне, дома которой разбросаны по берегам столь обширно и беспорядочно, что сами жители, кто на одном краю, кто на другом, — называют ее по разному, живет наш знакомый старик, местный рыбак, Лао-Цзы. У него рыбацкая хибарка, затерянная в ивовых джунглях, в одной из проток, он дает нам надувную лодку. Не какую-нибудь резиновую неуправляемую «ватрушку», а пятиметровое каноэ американской фирмы.

Мы не виделись с ним год, сколько воды утекло в Клязьме! Над костерком так же подвешен котелок, в нем закипает «чай». Конечно, в него брошены таинственные корни Сеймы, ее ароматные и дурманные травы… Но почему-то казалось, что варятся в нем судьбы мира. Печаль и ярость, добро и зло. Старик, по одному ему ведомым знаниям, добавляет и то и другое, всего поровну.

Он спросил, хорошо ли я изучил упражнения, над которыми мы работали в прошлый раз? Это простые наклоны, прогибы назад, приседания. Однако выполнять их, чтобы и дыхание было правильным, и последовательность, когда по мышцам проходит волна вибраций и напряжений, надо сосредоточенно, каждый день. А чем мне похвастаться? Всегда ведь так — обстоятельства, нет денег, такая-то работа…

Старый рыбак сказал, что мне надо больше «сшибать с себя костяные наросты». За год они повырастали на мне, как на каком-нибудь «австралийском броненосце».

Ну, повырастали! Хорошо, если половину этих «ороговевших шипов» (невидимых обычному, непосвященному взгляду) — размочили, как я надеялся, байкальские дожди; они повысохли и отпали под яростным солнцем на раскаленных каменистых осыпях, стекающих с перевалов; оторвались в непролазных зарослях кедрового стланика, через который продирался, не найдя обход. Да и ночевки на голой земле (что там коврик-пенка и спальник), жаркий пот от многокилометровых марш-бросков с обычным по тяжести (то есть, неподъемным) рюкзаком. Ледяная купель Байкала, дым костров.

Вечером мы сидели у костра, Лао-Цзы угощал нас рыбой, зажаренной на решетке. В этих местах, как сказано в научных источниках, в так называемом «Сейминском этногенетическом котле», в древние времена, семнадцатый-шестнадцатый века до нашей эры — смешивались самые разнообразные культуры «мифических народов Сейминской Атлантиды». Здесь открыто много древних городищ и могильников, изучаемых археологами с начала двадцатого века и в советский период, а сейчас все заброшено. Но в чем сущностное начало этих мест, где сокровенные обители духа воинов-космистов? Это племя появилось на берегах Оки, бывшей в их мировоззрении Океаном, неизвестно откуда… Ученые бьются над загадкой их происхождения, но толковой теории нет. Откуда взялись воины-космисты?

«…Они пронзили молниями с небес эти песчаные дюны и заливные луга, — сказал нам Старый младенец (если перевести Лао-Цзы с китайского). — Пришельцы были шестипалыми, — продолжил он. — На правой и на левой руках «шестой палец» — это «пишущее устройство» — то же, что и «авторучка» в нашем понимании. И так, с двух рук одновременно, они написали все книги. Все — от начала и до грядущего конца человечества. Тогда и время текло неспешно, как эта река, тянулось долго, в сутках было 36 часов, судя на современный лад. Затем весь объем знаний был аккумулирован в информационное поле, мыслящую субстанцию».

«В какое информационное поле… Что за субстанция?» — спросил я.

Старик достал из мешка толстую тетрадь и что-то записал в ней. Аккуратно согнул страницу, отсек ножом, протянул мне. «Вот. Это, может, пояснит что-то».

Но кому и что пояснит эта «китайская грамота»?! Страничка испещрена иероглифами. Сколько я ни морщил лоб, изображая из себя «китаеведа», но даже знакомых (весьма отдаленно) иероглифов «рю», «цзя», «шэнь», «ё», «юнь», «чжи», «му», «фэн», «тянь», «го» — в хороводе знаков, пляшущих, казалось, при изменчивых бликах костра, обнаружить не удалось. Ну, хорошо. Хоть какая-то теория о космистах у меня останется.

«И какое это имело значение, как все развивалось?» — взволнованный, я задал вопрос.

Рыбак поворошил угли, сгреб под решетку, чтобы подрумянивались бока золотистых рыб. Мы выпили с ним водки из пластмассовых стаканчиков, а Марина тянула свое красное вино.

«Все, что пишется ныне, это метафизическая проекция уже бывших когда-то текстов, — пояснил он. — По онтологической памяти, по воображению, по улавливаемым в той или иной мере энергиям и вибрациям, тексты воспроизводятся вновь».

«А как же Библия, они ее тоже написали?»

«Нет. Библия — это самоорганизованный энергоисточник, являющийся светом развернутого духа, прошедшего через внутреннюю информационную оболочку Творца или точку входа во вновь сотворяемый мир. Этот свет, отраженный от внешней информационной оболочки и являющийся теперь неким знанием закона сотворения мира с сохранением принципа подобия свернутой и развернутой информационных оболочек, отразился обратно в точку разворачивания (или теперь уже точку сборки) Творца».

Как все заумно! Из настоящей лекции, прочитанной им, насколько мы поняли, следует, что все великие художественные произведения уже созданы, осталась та малозначащая «взвесь», дописываемая сейчас. Это подтверждает эсхатологическое учение о Конце времен. И, по мнению многих Учителей, оставивших человечеству свои духовные прозрения, конец уже близок. Вопрос в том, когда будет написан — то есть, воссоздан — самый последний текст.

Ранним утром, по серебрящейся реке, мы отчалили на красном каноэ от станции нашего глубоко мыслящего друга. Течение повлекло в кипящий Космос Сейминского котла, мы были притянуты прозрачными нитями, оплетены коконом из трепета стеклянных крыльев стрекоз, высвечивающих мгновенные витражи, из мелькающих ласточек, рисующих быстрые воздушные линии. В протоках, бесконечно ветвящихся, обтекающих острова, разливающихся в озера и старицы, на дне стояли воины-космисты, стражи исчезнувшей Атлантиды. В зеленоватом сумраке глубин колыхались их длинные распущенные волосы-травы. Изумрудные и седые — мужчин, рыжие и золотистые — космических женщин. Некоторые воины, павшие — черные стволы, многорукие коряги — уткнулись в пески.

В проводах, низко провисших над водой с покосившихся телеграфных столбов, продолжалось гудение — реверсионный след грозных депеш, посланных из бывшего когда-то «центра» бывшим директорам канувших в Лету колхозов. Из разверстых проемов рыбачьих хибар, гнездами налепленных по обрывам, ветер выдувал заунывное гудение от водочных бутылок, наваленных грудами… похоронную песнь тем, кого утопило зелье… (Ведь нередко встречались то сваренные из труб, то сбитые из досок косые пирамидки со звездочкой, накренившиеся кресты.) Будки паромных переправ были сожжены, как при отступлении; от мостов остались одни столбы, торчащие окаменевшей челюстью дракона… пролетевшего и обезлюдевшего, видно, этот отторженный край.

Можно было пропасть, блуждая в речных, луговых и заболоченных пространствах… Если бы не приметы, данные нам стариком, отмеченные быстрыми, как полет ласточки, штрихами на самодельной схеме. От темнеющей на дне затонувшей баржи мы направляли свой путь, ожидая увидеть затянутый в ил грузовик. Затем лежащую на боку, разломанную на две сигарообразные половины «Ракету». Блестела латунь пионерского горна, заброшенного на середину реки, играли бледные отсветы на гипсовых фигурах девушек, без рук и без весел, выступающих из вьющихся зарослей.

День тянулся бесконечно. Прошло часов 30, наверное… Солнце только начало клониться к горизонту. Марина легла на носу каноэ, накрыла плечи индейским платком, чтобы не жгло, и, раскинув руки, делала гребки, словно взмахивая крыльями… Наша лодка превратилась в птицу! Я направлял движение, опуская весло справа и слева (по-индейски, как мне казалось, конечно). Тени выросли, насыщаясь острой сыростью, повеявшей от воды. Река восходила в небо… Бликующей рябью, узорчатой кожей мирового змея, прародителя космогонических и солярных мифов, охватывающего небесный круг, объединяющего все реки.

— Рассказать тебе историю? — спросил я. — Ну, про одного туриста…

— Что еще за история? — откликнулась Марина. — Опять «один турист» отправился на Байкал, так? С ним произошло что-то невероятное!

— Да. Но это же был… Ну, просто турист. Неважно.

— Ох, что-то у меня сердце чувствует, все это добром не кончилось! Ну, рассказывай.

— Да, турист поднялся на горное плато Святоносского хребта, на полуострове Святой Нос. Но маршрут в этом районе пройти не удалось. Оставалось спуститься на побережье Чивыркуйского залива, идти к Северному изголовью. Путешественник торопился и переживал, успеет ли в срок, будет ли удачным восхождение в северной части хребта? Уже затемно пришел в одну бухту, поставил палатку. Это место было просторным: горный хребет размыкался в долину, сильно заболоченную, поросшую камышом, кустарником, карликовыми березами — в зарослях терялось извилистое русло реки. Широкая дуга песчаной дюны с сосновым бором в виде барьера отделяла пространство болотистой низменности, плавно понижаясь к береговой линии ровным и сероватым, с зольным оттенком пляжем. Здесь бывало много отдыхающих, тех, кого забрасывали на катерах, или у кого свои лодки, они стояли лагерем, выходя на рыбалку в залив. Но последние четыре дня погода была неустойчивой, с полудня налетал ветер, натягивал тучи, к вечеру моросил дождь. На песчаной косе было почти пусто, только вдалеке горел костер, слышались голоса — расположилась всего одна компания, а может, там дальше были еще стоянки.

Умотавшись за день, пешеход, едва забравшись в спальник, топором канул в черные глубины сна. Или ему снилось, будто прорубается в черных зарослях, машет топором, отсекая ветви и стебли, грозящие задушить… Просыпался на мгновение, чувствовал плеск волн, шум сосновых крон. И какое-то неумолимое движение ночи, поток звезд, видимый в приоткрытый полог. Все это очень тревожно, когда ночуешь под открытым небом. Небо открывается все больше, словно кто-то ведет поводок застежки-«молнии».

Первые лучи из-за дальней гряды Баргузинского хребта протянули длинные клавиши золотых, лимонных, желтых, охристых переливов. Ветер от Святоносского хребта, от долины между отрогами, пробежал легким вступлением. И возрастающая органная мощь, дыхание залива, байкальских просторов с севера. Общее звучание небесной синевы, переходящей в водную дугу на горизонте. Темная зелень вдали — у берега прозрачность стекла, преломляющая отсвет донных песков, где красноватых, а где серых, похожих на золу. Туманная дымка свивалась в косы, переплеталась с глубокой тенью под соснами.

Это состояние, когда время не начало свою поступь, длится краткий миг, часовые камни внутри путешественника — и в окружающем мире — находятся в равновесии. В эти мгновения нет раздумий и сомнений, нет страха перед ледяною купелью — он сразу бросился в чем мать родила в Чивыркуйский залив! Разбил солнечные всполохи, готический витраж. Пурпур и золото, трепет мантии подводных трав. Проплывал над хаотичной палитрой цветовых пятен, песчаными гребнями, представлял, что под ним отроги хребтов, болотистые низины, извилистые реки. Это напоминало геологические карты, на которых обозначены породы юрского и мелового периодов, интрузии мезозоя, палеогеновые и неогеновые пласты, четвертичные грунты… Турист надел на себя Чивыркуйский залив. Весь свод Саяно-Байкальского поднятия, горное обрамление Байкала. Небо, сосновый бор, дюну, пляж. Да он словно родился заново! Вышел на берег, притопнул ногой, проверяя прочность Байкальской тектонической платформы. (По некоторым источникам, берега Байкала расходятся со скоростью 2 сантиметра в год. Он, к счастью, этого не заметил.) Тюкал топором, перерубал сучья, бросал в дымный костерок. Занявшись, огонь облизывал пламенем черный котелок с водой для чая.

По песчаной полосе у самой воды кто-то шел… Ну, мужик какой-то. Занимаясь своими делами, турист не обращал внимания. Готовил завтрак, свертывал палатку, собирал вещи. Но что-то неуловимо изменилось. Когда вжикал «молнией» на рюкзаке… разошлась какая-то «застежка», впуская тревогу… Нет, ничего особенного. Этот мужик, может быть? Он просто гулял, неторопливо и расслабленно. Путешественник пригляделся внимательно. Да ведь он шел «по песчаному пляжу в кружевной пене прибоя»! И правда, «чему-то улыбался». Его глаза, насколько можно было заметить, действительно, «большие и голубые»… Небо в них «отражалось», что ли? Еще и ветер «ласкал его золотистые кудри»!

«Не может быть, это какая-то редакторская ошибка!» На туриста повеяло мраком зимы… Болезнь, отчаяние. Ведь он не мог подумать! Или, правильнее, считал, что все это, описанное в женских романах, — женские нереализованные мечты «о крепком мужском плече» (и непременно, чтобы это плечо принадлежало «блондину с голубыми глазами», при том сказочно богатому, директору международного холдинга, никак не меньше). Неужели… и «годы несутся, словно конь»? И время — «злой палач»? Возможно, один из воинов императора Цинь Шихуанди выбрался из загробного мира, трансформировался в красавца? Неправдоподобно глянцевый, облитый глазурью, расписной. Но таких не бывает в природе, это просто ходячий литературный штамп! Значит, он был пропущен где-то, недоправлен?!

Ну ладно, пусть он гуляет там, в «заселенке». Где генерал, это уже не генерал. Патриарх — не патриарх. Президент — не президент. Но ведь до Байкала добрался, эдак сожрет все, что есть у пешехода. Байкальские граниты, гранодиориты, диабазы, порфириты, порфиры. Что останется, самое главное в жизни… Если иступится нож, отсыреют спички, умрет светлячок фонарика, чай превратится в труху, заплесневеет сухарь?

Мужик прошел мимо, глянув сквозь туриста. На «красиво очерченных губах» пришельца играла улыбка бездуховности. Голубизна «больших глаз» сквозила пустотой. Турист выдернул из колоды топор. Мир еще крепок, топор тяжел. Теплое дерево удобной рукояти, блеск отточенного лезвия. Не представление, слава Богу, «вообще» о неком топоре.

Догнал этого персонажа и отредактировал.

— …Вот такая «пампера», — вздохнув, закончил я повествование. В нем была многомерность: течение всех извивов, проток, рукавов космической поймы; движение в глубине таинственных рыб; мерный шаг идущих к новому летосчислению, после Конца времен, подводных воинов с изумрудными и седыми — их женщин, с рыжими и золотистыми — распущенными волосами. Многозвучие воды, разрезаемой лодкой, плеск весла — и падение капель, просвеченных солнцем, похожих на красное вино, чирканье ласточек, серая масса комаров, шарами катящаяся от берега, накрывающая гудящим облаком, но относимая ветром, словно дыханием речного царя. Река дышала, мышцы ее напрягались, по ним, восходя и ниспадая, волнами проходила дрожь. Сколько отразившихся звезд, отгоревших закатов, отшумевших дождей, ледяного оцепенения и буйного половодья несла она! Топот конных отрядов, уходящих от погони, что бросались в ее воды; темная саранча пришлых завоевателей, пускающихся вброд; крики воинов в пылу битвы, скрежет мечей, стоны умирающих. Надвигающаяся тьма истории от зарослей, источающих черноту, сквозные дыры времен из открывающихся проток. Можно было представить, как длинные полосы на воде, кроваво окрашенные закатом прошлого, былого — перетекают в Оку, в Волгу, в Мировой океан.

«Но где в этих струях так называемые паттерны грядущего? — задавал я себе вопрос. — Ведь исходя из постулатов развивающейся ныне постнеоклассической науки… (а это и необратимость эволюционных процессов, и бифуркационный характер эволюции, и динамизм структуры саморазвивающихся систем, и новое понимание будущего)… эти паттерны существуют уже сегодня. Будущее оказывает влияние на текущий процесс. И на эти текущие воды. В какое грядущее мы плывем по этой реке? Восходя в небо, следуя по Млечному Пути… Вновь возвращаемся к истокам?»

Мои размышления были прерваны вопросом Марины:

— И что с этим туристом… Как он пережил это?

— Ну, пережил, значит. Не это главное! Ему-то идти дальше, черт знает куда, лезть на северную часть хребта. В дебри, глухомань. А там что случится — ни одна живая душа не спасет, не поможет. Надежда только на себя.

— Но зачем бродить где попало? И предупреждали сколько, и я просила… Сил больше нет! — воскликнула Марина в сердцах.

— Нет, не бродить, конечно… Это исследования на научной основе. Ладно, проехали. Однако «явление», с которым он столкнулся, могло быть каким-то знаком. Предупреждением. Путь закрыт, удачи не будет, возвращайся назад!

— Так вернулся бы! Обязательно судьбу испытывать?!

— Это самое худшее! Не испытывать, а перемалывать в голове все самое ужасное, что может случиться. Он стал думать о смерти. И едва не стал Вуди Алленом!

— Господи! При чем здесь Вуди Аллен?!

— Когда я вглядывался в многообразие течений реки, то вспомнил, что Че Гевара, в свое время, еще никому неизвестный студент, путешествовал по великой Амазонке. И даже переплыл ее! Помнишь, это описано в «Дневниках мотоциклиста» режиссера Вальтера Саллеса, фильм 2004 года?

— Ну, допустим. Какая же связь?

— Заметь, Вуди Аллен в «Матч-пойнте», 2005 год, делает сноску. Крис и его жена Хлоя идут с друзьями в кинотеатр, как раз на эти самые «Дневники…». Между тем, Рэй Бредбери как-то сказал: «Если бы люди день и ночь думали о смерти, они бы стали Вуди Алленами». И этот путешественник… Он засомневался во всем! А правильно ли выбран путь, а хватит ли сил, а надо ли вообще туда идти? Это же — конец! Мысли туриста перегреваются, наступает «тепловая смерть». (Я имел в виду термин «тепловая смерть Вселенной», как конечное состояние любой замкнутой термодинамической системы. Этот вывод был сформулирован Рудольфом Клаузиусом в 1865 году на основе второго начала термодинамики. Согласно второму началу, любая физическая система, не обменивающаяся энергией с другими системами, стремится к наиболее вероятному равновесному состоянию с максимумом энтропии.)

— Пешеход измаялся, — продолжил я. Сделал несколько гребков, чтобы не сносило к берегу. — Все казалось не таким, как прежде. И рюкзак неправильный, и ветер тревожный. Чай отдает какой-то трухой, сухари заплесневели, что ли. Бродил, перекладывал рюкзак, перевязывал шнурки в ботинках. Начинал точить нож, в сотый раз рассматривал карту. И тут вдруг…

— Что еще «вдруг»? Что опять произошло?!

Марина сделала резкое движение, обернувшись.

— Ого… Не надо раскачивать нашу лодку! Все нормально. — Я вовремя сбалансировал крен, показавшийся опасным. — Ничего особенного. Где-то высоко в небе пролетела неведомая ширококрылая птица. Это было ощущение… Общего движения, полета, направления. Она стремилась в северную часть хребта. И обронила перо. Медленно кружась, перо опустилось совсем рядом. С золотым отливом, с изнанки синее. Турист быстро собрался, навьючил рюкзак, переложил поближе, чтобы был под рукой, в кармане, заряженный «сигнал охотника». Ну, мишек припугнуть, одного-другого, если встретятся на тропе…

— Я так и знала! Да медведи там, взявшись за лапы, хороводы водят вокруг придурков, кто забрел туда в одиночку!!

…Эх, пожалуй я загнул про косолапых! Дался мне этот «сигнал охотника»? (Это компактная, похожая на «стреляющую авторучку», ракетница.) Как-то в разговоре с известным байкаловедом, много написавшим о природе Прибайкалья (одна из его монографий начинается со слов: «Хозяином тайги называют бурого медведя…»), я продемонстрировал свое «шпионское оружие». Опытный натуралист, не раз встречавшийся со зверем — лицом к морде, буквально — сказал мне, со всей ответственностью, что от выстрела из него медведь бросится наутек. Это — 51 процент. А оставшиеся 49? Испытав стресс, он бросится, конечно… Но как раз на источник опасности!

— Нет, какие медведи? Если они и есть, то досыта наелись полезного и питательного ручейника — по берегам, на камнях. К тому времени они поднимаются на травянистые горные склоны, переходят на питание зонтичными и бобовыми. Человек им на дух не нужен. К тому же обросший роговыми наростами, известковыми шипами. Это же ходячая таблица Менделеева! Пьет хлорированную воду, поглощает химические продукты… Добавки, пестициды, нитраты. Где их сейчас только нет! Вдыхает загазованный воздух, пропитан смертоносными лучами компьютеров, всевозможных электронных устройств. Потому-то и уходит в глушь, в дебри, хотя бы на неделю или две, чтобы надышаться тайгой и туманами, напиться воды из родников.

Турист плюнул на все переживания, сомнения, отмел парализующий страх. Встал на тропу — поначалу она еще заметна вдоль берега, затем пропадает на кручах и обрывах — и потопал к Северному Изголовью. Он сказал «Фрам!», что значит «Вперед!» по-норвежски. (Это имя знаменитой парусно-моторной шхуны, специально спроектированной и построенной для полярных исследований. На ней экспедиция под началом Фритьофа Нансена — кстати сказать, его жена Ева дала название кораблю — дрейфовала в арктических льдах с 1893 по 1896 год. Тогда же отважный норвежец со своим спутником Йохансоном отправились в беспримерный по мужеству и тяжелейшим испытаниям санный поход к Северному полюсу. Им не удалось пройти оставшиеся 400 километров, они зимовали на Земле Франца-Иосифа. После возвращения Нансена, Руал Амундсен, отплыв на «Фраме» в Антарктиду, стал первооткрывателем Южного полюса.)

…Поднимался распадком, лез на гряду, штурмовал склон. Добрался до плоскогорья, провел поиск в намеченном районе. Некоторые догадки подтвердились, от других пришлось отказаться. А наивысшая точка счастья — это оказаться в географической точке, которую наметил на карте. В точке, что была в воображении, к которой стремился, преодолевая и физическое расстояние, и метафизический ужас. (Ведь он видел и не знал, говоря словами Николая Рериха, «…кем положены круги камней на опушке? …и кого предостерегает знак на высокой сосне? …кто наполнил черепами овраг, в который ты заглянул?») Предчувствия, ожидание чего-то страшного, что «может произойти» или «вдруг случится»… Все это сжалось, сошло на нет, заползло улиткой в свою турбоспиральную раковину.

В момент равновесия, наступившей гармонии, когда завершен один путь — перед началом нового, — турист испытал необычную легкость. Подъем, воодушевление! Словно в детстве, когда, казалось, стоит оттолкнуться — и тут же взлетишь, поднимешься ввысь, нырнешь в глубокое небо. Это счастье — планета раскаленных камней, нагретых солнцем трав. Бурые ото мха каменистые россыпи, темные куртины стланика. Дух горячей земли, древнее горловое пение ветра, настроенного на резонирующих жилках, извлеченных из снов кузнечиков. Горизонт на востоке очерчен зубчатыми гольцами Баргузинского хребта. Возносился неоглядный простор над Чивыркуйским заливом, раскинулась водная ширь Байкала. Грозно залег упавший, врезавшийся глыбами и скалами каменный Космос. Черными извивами распадков вышит полог таежной мантии.

Возможно, он испытал состояние левитации. В краткий миг, оставшийся чудесным воспоминанием о полете, волшебстве, невесомости, — запечатлелась картина, вид сверху. Но это видение резко сменилось, как будто в пруд брошен камень… Разошлись круги тревоги, опасности.

Черно-бурая туша медведя! Метрах в тридцати, по склону.

Хозяин тайги… (нельзя сказать, «мирно» или нет, кто его знает, что у него в башке?)… В общем, он питался на склоне зонтичными (или бобовыми, неизвестно).

Как поступил турист?

Он знал, что зверь где-то поблизости — и значит, был бдительным. Приготовил «сигнал охотника», держал под рукой несколько ракет-«звездок» — его боевая готовность была на высоте. Он был строг — и мог бы дать отпор в случае угрозы. Но вместе с тем искренне надеялся проявить дружелюбие, если косолопай будет пастись в своей ложбине или, лучше всего, спокойно уйдет куда-нибудь подальше. И так, в непроницаемом спокойствии, он сидел на холме, размышляя.

Ведь известно, Лао-Цзы сказал в свое время: «Совершенство воина — в бдительности, постоянной боевой готовности, в строгости, в искренности, в непроницаемом СПОКОЙСТВИИ».

Источник: «Байкал», 2014, №5–6, с. 41–82. Повесть. Текст подготовлен по скану журнальной публикации.