16 px

Сегодня, только собрался перебежать широкую автомобильную дорогу (в неположенном месте) — меня остановил печальный бурят. Он пил три дня, наверное — и спросил, где автовокзал? Я сказал, тебе прямо; все время иди прямо. Он дернулся бежать, но я схватил его — куда, машины же! Потом я бросился — он рванул меня за шкирку прямо из-под «ниссана». Так мы ловили друг друга на берегу железной реки. Пришлось нам, почти обнявшись и страхуя друг друга, броситься на ту сторону. Кричу ему, что я из Москвы, вот и остался, отец в больнице, инсульт перенес.

А мужик кричит — он из Гусиноозерска, мясо привез, родственники тут, на рынке торгуют. Сам-то работает на подстанции кем-то там. Здорово, мясо все продал.

Что у тебя хорошего, в Гусиноозерске?

Но тут встретил дружка, в армейке служили. Бухнули на радостях. У меня жена спит пока, ну, не спит, лежит просто, чтобы не вставать, суету не поднимать. С нами сын живет, невестка. Внук у меня, внучка. Потом сват прибежал, и брат, и дядьки, не знаю сколько. Запили. Сын на дежурке работает, приходит поздно, устает, чтобы его не будить. А в Москве-то ты жил хорошо, там чего особенного?

А, ну хорошо в Москве. Художником работал в РДМ.

Знаешь, зимой еще темень, на улице стужа, мне к шести на смену. Я на кухне тихо, чтобы не будить, три сосиски залью кипятком в кастрюльке. Чай заварю в кружке, густой, с молоком. Пока собираюсь. Чай пью, форточка у нас маленькая, внизу, покурю одну сигаретку. Люди уже бегут, кто на работу, кто куда. Белесые фигуры в белой вьюге, все метет. И мне идти. Что, говоришь, в Москве? Что там запомнил, самое главное?

А, я-то… Как-то поехали с Мариной на Пироговку, на водохранилище. Долго ехали, на автобусе. Потом пешком. А там все застроено — коттеджи кругом, заборы. Никак к воде не выйдешь. Собаки огромные, кавказцы, лают. Ну мы шли, шли. Вот перелески начались. Холмы, природа наша, вышли к каналу. Широко все, просторно. Березовые рощицы по склонам. И день серый, ветрено, серо-стальная рябь на воде.

Ух, ты… брат! — закричал мужик. — Будто сам побывал! — Мы даже затормозили вместе свой бег. Машины взвыли, вздыбили капоты, осклабили зубы решеток. Резиновая гарь от стертых покрышек.

Ну, у нас-то… — я уже задыхаюсь. Если сейчас потерять этот драйв, движуху — железные монстры обступят кодлой, затопчут. — Не сцы, Москва, прорвемся! — орет мужик. — Давай, Гузиноозерск! — поддерживаю его. — Урагша, мля! ВДВ не сдается!! — Делаем броски и прыжки в разные стороны.

— Э-э… — продолжаю я. — У нас бутылка вина, сыр там. Мы и костерок зажжем, колбасок поджарим. Сидим, выпиваем. Небо глубокое, серое. Цвет плотный, в иссиня переходит. Да и синь, где размыта до белесого, а где наоборот, к ультрамарину идет. И все в реке отражается. Травы по берегам, камыши торчат.

— Во, молодцы, москвичи какие! — Мы выбрались на берег, отдышались. И ветер понес, и уносил мужика все дальше, к автовокзалу. Мне словно вставили в голову полупрозрачный куб. Полутьма и стужа в Гузиноозерсе, теплая кухонька, дом наполнен живым дыханием. Мужик пьет чай, осторожно покуривает в форточку. Ну и он, может, запомнил наш серый денек, рябь воды, кивающие метелки трав. Как мы сидим и смотрим, пьем вино. И так — все дышит, мир еще держится, пока мы есть.

Источник: «Байкал», 2017, №4, с. 103–104. Текст подготовлен по скану журнальной публикации.