16 px

Когда Господь рисовал Байкал (а Он, несомненно, Художник) — то использовал густую, плотную (так называемую, пастозную) технику живописи.

Удивительно, что именно в таком стиле пишет свои картины Владимир Николаевич. Он уже четверть века работает во Дворце молодежи (в Мытищах) художником-оформителем, а в свободное время рисует. Краски Владимир Николаевич не жалеет. Выдавливает едва ли не целый тюбик и раз, раз! — мастихином… Так и эдак! Еще тюбик; и еще. Кармин, лазурь, зелень изумрудная, стронциан! Каждый мазок настолько щедр (как и душа Владимира Николаевича), что картины кажутся мохнатыми.

Недавно он написал картину, где я на Байкале: сижу на корточках у кромки прибоя и чищу рыбу. Сам Владимир Николаевич на Байкале не был, а нарисовал с моих слов, да еще рассматривая сто тысяч фотографий, которые я сделал, каждый год отправляясь в байкальские походы. Честно сказать… никто и не догадается, что там изображен именно я… (то есть, это как бы очень смутно видно, что это я). Ну сидит на берегу какой-то лохматый тип, улыбается — и разделывает, можно сказать… тунца какого-то, что ли? или акулу? (с размерами рыбы Владимир Николаевич явно переборщил).

Если я сделал какие-то жалкие сто тысяч фото, то Владимир Николаевич написал, наверное, миллион картин. Отнесет их в местную галерею, в Союз художников, на выставку… И сидит, дремлет, как бы спит. Но большая часть его произведений хранится в «запасниках» (в бомбоубежище под Дворцом, на самом деле). Из-за этого в убежище невозможно войти (не то что спастись кому-то, если не дай Бог что). В основном, изображает природу Подмосковья, монастыри и храмы, прекрасные, восстановленные (или оставшиеся запущенными, но все равно прекрасные) бывшие дворянские усадьбы, сохранившиеся в Мытищинском районе. Написав очередную картину, садится перед ней в нашей мастерской (я тоже работаю во Дворце, по штату положено два оформителя), и мирно засыпает. Потом вдруг проснется, глянет зорко одним глазом… схватит мастихин… Что-то подправит, уберет лишнее. Или замажет какое-то место — раз, раз! — изменит в чем-то, обновит картину мира.

Раз, раз! Так и эдак… я думаю, восклицал Господь, проводя во весь небесный холст над Байкалом карминный закат, бросая лазурь водной глади, изумрудную зелень лесов. Увиденное впервые, это поражает… своей неприбранностью? лохматостью? Но стоит присмотреться, в карминовой гуще — море сияний; оттенки неуловимы, изменчивы с каждым вздохом… за который можно только благодарить Того, Кто дал быть при сем, присутствовать.

Каждый отпуск я отправляюсь на суровые байкальские берега, иду в очередной поход. И замечаю… (невозможно же закрыть глаза на это), как людишки, пересев на мощные джипы-вездеходы, сверхбыстрые катера, вооружившись многозарядным оружием, мелкоячеистыми сетями, электронными удочками-эхолотами пробираются все дальше, в недоступные прежде, и потому остающиеся первозданными, места. Ну и что они могут создать?

Мертвая, выжженная земля за ними.

Горы мусора, бутылок и пластика; свалка.

Иногда так и видится: пробившись на мощных моторах в заповедную глушь, компания вываливает из внедорожника (выползает на берег с суперяхты). Души маленьких и жалких повержены в прах от развернувшихся красот. Трудно пережить все оттенки смысла, явленные на скрижалях Неба, Моря, Лесов. Однако, людишки… «Ну, давай, выноси! Начнем, пожалуй…» командует заводила, неотступно следящий за всем. И выносят мешки. Стекло водочных бутылок, пластик пивных баллонов, жесть пустых банок, бумажная рвань, мерзкая плесень одноразовой посуды… Разбрасывают вокруг себя. Выжигают живое напалмом костров. Рубят дерева.

И трудно, трудно ведь им это, как всякой человеческой душе, делать непотребное! Но продолжают из последних сил, оглушив себя водкой, чтобы уж ничего не помнить о содеянном. Ну все, нагадили, что ли? Нагадили. Уф-ф… Устало, опустошенно погружаются в свое техсредство. Смылись, испарились, растаяли в голубоватом бензиновом выхлопе.

Я знаю, когда-нибудь Художник, нахмурив брови и заметив непорядок в картине, усмехнется в бороду и — как это делает Владимир Николаевич — смахнет оранжевое пятнышко моей палатки где-то на берегу, под горой, сотрет искорку костерка подле… Чуть тронет это место чистым стронцианом, обновляя песчаную полоску у прибоя.

И я исчезну.

А возможно, зорко глянув… раз, раз! — и закрасит все человечество, расползшееся серой непотребной плесенью под чудесными закатами, у прозрачных вод, среди шумящих лесов.

Хм, Владимир Николаевич… Спрячет картину в подвал под Дворцом. Да и опять задремлет, мирно посапывая. Иногда я смотрю на него, и шепчу торопливо… «Отче наш! Иже еси на небесех…»

Источник: «Байкал», 2009, №2, с. 77–78. Текст подготовлен по скану журнальной публикации.