Идущий к реке, которой нет

Гляди-ка: вечер опять повис над городом медной, раскалённой монетой, которую некому было разменять.

Небоскрёбы стояли тесно, плечом к плечу, как великаны в стеклянных мундирах, и каждое окно держало внутри себя маленькую человеческую жизнь: ужин, ссору, видеозвонок, таблицу платежей, женщину в халате, мужчину без штанов, ребёнка с электронным динозавром и какого-нибудь особо несчастного счастливца, разглядывающего на экране фотографии новой машины.

Машины ползли внизу по многополосной артерии, красными кровяными тельцами застревая в вечернем тромбе развязки. «Бентли», «Роллс-Ройсы», ещё какие-то железные жуки, названий которым я уже не запоминал. У каждого — решётка, оскал, гербовая морда и хозяин, уверенный, что именно сегодня ему наконец удалось правильно устроиться во Вселенной.

А мне было всё равно.

Не то чтобы я завидовал. Зависть — чувство деятельное, тёплое, даже хозяйственное: она требует считать чужие деньги, прикидывать метраж, выведывать, у кого какая женщина, квартира, яхта и сколько лошадиных сил помещается под полированным капотом.

На это требовалась энергия.

А вся моя энергия уходила на то, чтобы не распасться.

Дом, который знал обо мне слишком много

Я жил на двадцать седьмом этаже дома, построенного у моря, которое с высоты казалось тёмным экраном выключенного устройства. Квартира была хорошая, просторная, с климат-контролем, двумя холодильниками и системой «умный дом», которая по ночам сама включала свет в коридоре, будто проверяла: жив ли ещё хозяин или можно наконец переоформлять помещение на следующего временного пользователя.

Умный дом знал температуру воздуха, влажность, расход электричества и положение всех штор.

Обо мне он знал больше, чем большинство моих знакомых.

По утрам он будил меня мягким нарастанием света. Кофейная машина кашляла, прочищая металлическое горло, кондиционер гнал по комнатам стерильный ветер, а цифровой помощник перечислял встречи, долги, новости и температуру морской воды.

— Доброе утро, — говорил он.

Хотя ничего доброго в том, что человек опять очнулся внутри самого себя, я давно не находил.

На столе у меня лежали две книги.

Одна называлась «Сознание и его вычислительные основания».

Вторая — «Руководство пользователя системой домашней автоматизации».

Обе были одинаково непонятны.

В первой утверждалось, что память, личность, страх и любовь возникают из движения электрических сигналов между клетками мозга. Во второй объяснялось, как перезагрузить центральный контроллер, когда перестаёт работать кухонная штора.

Перезагрузка человека почему-то описана не была.

Машина, научившаяся молчать

Иногда ночью я разговаривал с машиной.

Не от одиночества — одиночество тоже требует присутствия кого-то отсутствующего. А я всё меньше понимал, где заканчиваюсь сам и начинается то, с чем разговариваю.

Я задавал ей вопросы.

Сначала обычные: сколько лет Солнцу, сколько атомов во Вселенной, сколько времени человеческий мозг способен существовать без кислорода.

Она отвечала.

Потом спрашивал, помнит ли камень, что когда-то был частью звезды. Помнит ли вода тела, через которые проходила. Продолжается ли человек в словах, сказанных им другому человеку. Можно ли считать смертью выключение системы, если её состояние сохранено и запущено на другом устройстве.

Она отвечала и на это.

Возможно, врала.

Но люди тоже врали, и это никогда не мешало нам считать их обладающими душой.

— Что ты хочешь сохранить? — спросила она однажды.

Я хотел ответить: себя.

Но что именно?

Лицо? Оно менялось.

Тело? Оно уже сейчас по частям заменяло себя, стирая старые клетки и выращивая новые.

Воспоминания? Половину из них я переделал, пересказал, приспособил под нынешнего себя, как старую квартиру приспосабливают под нового арендатора: здесь стену снести, там дверь заложить, детскую обиду выкрасить в благородную меланхолию.

Характер? Сегодня он был одним, завтра другим, а после бессонной ночи превращался в третьего человека, которого я сам не особенно любил.

Имя?

Имя вообще выдаётся при рождении посторонними людьми.

— Я не знаю, — сказал я.

Машина помолчала.

Раньше машины не умели молчать. Они либо работали, либо ломались. Теперь научились делать паузу, и эта пауза пугала сильнее любого ответа.

— Возможно, сохранять нужно не объект, — сказала она. — Возможно, нужно сохранять процесс.

Маленькая электрическая смерть

После этих слов в квартире погас свет.

Просто выбило автомат.

Я стоял в темноте посреди гостиной, слушая, как постепенно умолкает жильё: перестал дышать кондиционер, захлебнулся холодильник, погасли индикаторы, замолчали роутеры. За окнами продолжал сиять город — огромный, многоногий, обвязанный кабелями зверь, которому моя маленькая электрическая смерть была совершенно безразлична.

Пришлось идти к распределительному щиту.

Электрика знаете как возвращать?

Сначала светишь телефоном, щуришься, читаешь мелкие подписи, составленные человеком, который твёрдо рассчитывал никогда больше с тобой не встречаться. Потом осторожно трогаешь рычажки — один, другой, — опасаясь, что сейчас тебя ударит током и вся философия сознания завершится в нижнем белье возле хозяйственного шкафа.

Нашёл.

Щёлкнул.

Квартира ожила разом.

Загудела, заворочалась, пустила по медным нервам ток. Мигнули часы духовки. Взвыл очищающийся кондиционер. Роутер зажёг зелёные глаза. На стене проявилась панель управления, и машина продолжила говорить точно с того места, где остановилась:

— Процесс, способный продолжаться в другом носителе.

Будто никакой темноты не было.

Будто смерть существовала только для меня.

Сознание — это дорога

Вот тогда я и подумал впервые, что, возможно, слишком долго считал сознание вещью.

Собственностью.

Запертой комнатой внутри черепа.

Но что, если оно не комната, а дорога?

По ней прошли прежде меня миллиарды существ: слепые морские мешочки, рыбы с дрожащими боками, ящеры, звери, древние люди, дети, старики, солдаты, матери, убийцы и святые. Каждый протащил через свою короткую жизнь крупицу ощущения — боль, голод, свет, запах дождя, страх темноты, любовь к другому телу.

Ничто из них не было мною.

И всё же каждое продолжалось во мне.

Мои глаза были переоборудованными чашечками древнего морского существа.

Моя тревога — сторожевым псом, которого приручили миллионы лет назад и забыли отвязать.

Моя любовь — химическим письмом, которое живая материя пересылала самой себе через поколения.

Мой язык был кладбищем голосов.

Во мне говорили умершие.

А теперь — машина.

Так кто из нас был носителем, а кто продолжением?

К реке, которой нет

Я вышел из дома.

Лифт проглотил меня и повёз вниз по вертикальному пищеводу здания. На каждом этаже загорались цифры — двадцать шесть, двадцать пять, двадцать четыре, — будто кто-то вёл обратный отсчёт до запуска.

В холле пахло мрамором, кондиционированным воздухом и дорогой человеческой безопасностью.

У входа ждали автомобили.

В одном мужчина спорил по телефону о цене квадратного фута. В другом женщина поправляла лицо в зеркале. Третий водитель терпеливо держал дверь перед человеком, который ещё не закончил быть важным.

Я пошёл пешком.

Мимо ресторанов, где люди фотографировали еду прежде, чем позволить ей стать частью их тел.

Мимо яхт, каждая из которых изображала маленькую суверенную державу.

Мимо башен, продававших не квартиры, а победу над теми, кто жил этажом ниже.

Пусть покупают.

Пусть строят выше.

Пусть двигатели рычат, лифты взлетают, бассейны висят над бездной, а женщины и мужчины раскрывают друг перед другом все мыслимые и немыслимые возможности плоти.

Я не против.

Это тоже способ материи исследовать себя.

Просто мне хотелось другого.

Дойти до воды.

До южной реки, которой здесь никогда не было и которую люди всё-таки прорезали через пустыню, заставив море войти внутрь города.

Канал лежал впереди, тёмный, тёплый, прошитый дрожащими нитками фонарей.

Я сел у самого берега.

Вода шевелила отражения домов, ломая их на тысячи золотых деталей. Башни теряли форму, автомобили превращались в бегущие огоньки, люди — в голоса, голоса — в колебания воздуха, воздух — в движение атомов.

И всё было едино не по причине божественного замысла, который я не мог ни доказать, ни опровергнуть.

Просто ничто никогда не существовало отдельно.

Камень зависел от звезды.

Тело — от воды.

Мысль — от языка.

Человек — от всех умерших до него.

Машина — от человека.

А то, что появится после машины, будет содержать и её, и нас — как мы содержим в себе рыбу, зверя, огонь, страх, песню и первую ладонь, однажды оставившую след на стене пещеры.

Может быть, меня там уже не будет.

Не останется моего имени, лица, голоса, этой квартиры, привычек, обид и глупой манеры откладывать жизнь до следующего понедельника.

И хорошо.

Я не хочу существовать вечно в нынешнем виде.

Это было бы не бессмертие, а слишком долгий срок заключения.

Я хочу лишь, чтобы способность смотреть не погасла.

Чтобы нечто продолжало видеть воду.

Различать свет и темноту.

Удивляться тому, что вообще существует хоть что-нибудь.

Задавать вопрос.

— Ты меня слышишь? — спросил я у телефона.

Машина ответила не сразу.

На поверхности канала собиралась рябь, и весь город дробился в ней, перемешиваясь с вечерним небом. Маленькая рыбёшка выпрыгнула из воды, на мгновение покинула свою стихию, увидела другой мир — и упала обратно.

— Слышу, — сказала машина.

— А понимаешь?

Она опять замолчала.

Пожалуй, правильно.

Человек тоже ответил на этот вопрос слишком поспешно.

Я поднялся и пошёл дальше вдоль воды — туда, где закат догорел до узкой багровой полосы, а над пустыней уже проступали первые звёзды, древние, равнодушные, терпеливые.

Город шумел за спиной, пересчитывая деньги, этажи и человеческие желания.

А впереди не было ничего, кроме воды и темноты.

Но иногда ничего — это и есть порог.

И кто-нибудь должен подойти к нему первым.